– Да почему? Слухи ходят, что пойдут русские в Персию. А то и еще куда. Пока порох есть, почему не воевать? Так и решили хорошие мужики, что ты, барин, беглый, войны боишься. А мы слышали, что движется казенный обоз в сторону Сибири. Вот и повезли тебя. Думали, предадим беглого барина закону. И нам хорошо, и барина пристроят к какому делу. Кто ж знал, что так повернется? Знали бы, не повезли. Знали бы, бросили в канаву.
– Застудился бы, умер…
– Так ведь сколько людей в России каждый день застуживаются да умирают. Одним больше, другим меньше.
– Ни на что у тебя, Похабин, нет разницы, – укорил Иван. – Я от души вас поил винцом, а вы обобрать решили.
– А ты, барин, как? Ты меня мордой ткнул в соленые грузди!
– Так я обиделся.
– И хорошие мужики обиделись. Они же не бить хотели тебя, а так… Поучить слегка… Видят, что глупый барин, почему не поучить? А потом, я же говорю, слышали, что идет казенный обоз. Вот и решили – сдадим барина. Беглый, наверное, скрывается от войны.
Иван застонал, схватившись за голову. Вспомнил, будто издали отчетливо прозвучало:
Что ж это такое? Как жить?
Не ожидая ответа, сам ответил:
– А я знаю, почему. Тебе не то, что власть, тебе шкалик в руках удержать трудно.
Прибавил, подумав:
– К Якуцку сделаю тебя человеком.
– Не смей, – прохрипел Иван.
– Если ты даже умрешь, барин, то умрешь человеком, и на моих руках.
– Не смей, Похабин!
– Мне сам господин Чепесюк тебя поручил.
– Замолчи, пожалей меня, Похабин.
– Да потому и говорю всю правду, что жалею.
– А винцо прячешь… – горько протянул Иван.
– Ага, винцо прячу, – кивнул Похабин, и твердо пообещал: – И впредь буду прятать.
Помолчали.
Скрипела ось, взволнованно вскрикнула на обочине птица. По голосу крупная, а в кустах не видно.
– Может, бумагами займешься, барин?
– Какими еще бумагами?
– Ну, как. Пишут…
– Кто пишет?
– Да люди…
– Да с какой стати?
– Ну, как с какой? Ты круто берешь. За Тобольском помнишь острог? Каменный, стоит на горе, как гнездо чудное. А при нем монастырь. Я-то думал, ты в возке будешь отлеживаться, ведь перед тем весь вечер прощались с приказным дьяком. С лавки на лавку прыгали, языки показывали друг другу, сильно были веселые. Ан нет. Перед самым монастырем тебя, барин, как специально снесло с возка. Ворота большие, тесовые. На створах прибиты кресты. Тихо кругом, печально, в келье особо задумчивые монахи похлебку из одной чашки хлебают. А ты ударил ногой и закричал неистово – «Открывай врата!» – «Не твои те врата, – смиренно ответствовали старцы. – Те святые врата». А ты им в голос: «Врете, мол, старцы! Какие святые? Совсем тесовые!» И в неистовстве с петель те врата чуть не сорвал…
Иван горестно застонал.
– Потому люди и пишут, – понимающе покачал головой Похабин. – Так издавна ведется, что один человек шумит, а другой на него пишет. Один человек счастливо продолжает путь, а другой жадно пишет начальству. Вот господин Чепесюк не простой человек. Я сам видел: строгий господин Чепесюк за небольшие, но деньги, скупал почту у ямщиков. А потом выбрасывал, чтобы тебя спасти. А я некоторое, видишь, подобрал. Не мало накопилось, а, барин? – Похабин показал несколько пакетов.
– Дай сюда.
С отвращение разорвал бумагу. Прочел вслух:
– «
– Так, видно, батюшка пишет. Ты гостевал как-то у батюшки. Нехорошо у него вышло, колом.
– Как это?
– А ты сам прочти. И мне интересно. Дай Бог, никто не услышит. Вместе и подумаем. А коль сочтем нужным, сами передадим по адресу.
