Во-первых, танцуем на сцене, а не на столе; во-вторых, здесь всего одни «рум» и гости, в основном, сидят в зале, а потому быстро уходят и у нас, очень много столов. В-третьих, тут не приходится хитрить и выливать виски и пиво в ведро, так как пить нам запрещено официально. Сам управляющий, мистер Хам, так его зовут, подходит к гостям и объясняет, чтобы даже и не пытались нам наливать. Так мы, мол, молоды.
Хозяин клуба – огромный толстяк, похожий на сумоиста, часто приходит к нам – пить кофе и возит по всему городу на экскурсии. Пусть, Елена и хрюкает, что это все – исключительно для рекламы. Какая разница? Официанты – душечки. Банды и диджеи – лапушечки.
Ну, а Сека, Сека просто вообще лучший…
8.12.99г.
Сегодня, как и собиралась, встала пораньше. Сделала зарядку, позавтракала, сходила в сауну и игнорировала жратву, пока на самом деле не проголодалась. Но и тогда, я выпила чаю. И съела лишь половину порции.
Ничто не предвещало беды, но проснулась Оля:
– Ты позвонила моему дяде Поле? – сухо осведомилась она.
Я подавилась своей хорошестью:
– Я – кто?! Твоя личная секретарша?!
Права дорогая мама: «Не хочешь иметь врагов, не делай добра людям!» Хотя я и не знаю, как она подобные выводы сделала… Не добро же ведь, сотворила.
Сначала Оля только просила, теперь приказывает.
Я как-то сразу сегодня все это просекла. Не знаю, что со мной происходит. Словно по мере похудения, я наливаюсь силой. После той ночи в мотеле, когда я назвала подушку «Димусиком!» и признала, что ненавижу Альку лишь потому, что завидую ей из-за мужиков, меня так и прет еще что-нибудь такое признать и преодолеть.
Раньше, еще в Хабаровске, я думала, что меня все любят. Теперь я знаю, что меня терпят, потому что я – единственная, кто знает английский. А я, не желая это признать, не решаюсь слова им поперек вякнуть. Словно, если я перестану быть им полезной, меня отведут в лесок и пристрелят. Словно я – все еще ребенок и меня могут как-либо наказать. Молчанием, домашним арестом, выпороть… Епа-мать! На меня даже собственная мать уже не решается поднять руку, стоило ее разок стулом приложить. Тичер, вон, получила и уважением прониклась. Так какого хрена я тут перед Олей стелюсь?
Мне с нее толку – ноль. Это я им нужна. Не они мне! Я им. Я без них могла бы с Секой поговорить. А вот они – не смогут.
В общем я смерила ее взглядом, а-ля Дима-Кан-Не-В-Духе:
– Я что, обязана вечно, выслушивать причины, по которым он не хочет видеть тебя?
У Оли челюсть отпала. Но слов она не нашла. И я поняла, что была права: я не обязана. Вообще. Никому. Ничем. Не. Обязана.
Черт! Если бы меня оставили в Чхунчхоне одну, с Тичером, я была бы намного счастливее!.. Тичер по-английски, хоть и хреново, но говорит.
9.12.99г.
Обожаю сидеть с мафией! Они не платят за нас клубу, только нам и ни разу не жмотятся.
Сегодня каждой дали по семьдесят, плюс, личные гости подбавили. У меня сто двадцать. Конечно, я могла бы заработать на приличную пачку десяток больше, если бы позволила Ольгиному уроду сунуть их мне в лифчик, но что-то во мне воспротивилось, и я отказалась, умирая от жадности. Какое-то внутреннее чувство, граница, которую я не могу преступить.
Деньги – это хорошо, но быть дешевкой плохо.
Тичер, как всегда, бушевала! Извивалась, как шлюха и все с ней, так и вели себя. Плевали на деньги и лепили в вырез кофточки. Ее санним то и дело бил ее ладонью по голове. Не сильно, конечно, но все равно унизительно. И я думала: вот оно? Вот это – работа? Унижаться за деньги? Падать ниже и ниже, подбирая как можно больше бабла? А потом строить из себя королеву? Прежде, чем не пробьет ровно девять и тебя не отведут за очередной тэйбл?..
Мы ели фрукты. Что-то нашло, и мы хватали их, как удавы, под испуганные взгляды мистера Хама. Мафия заказывала еще: им нравилось смотреть, как мы жрем. Хам был близок к обмороку.
Мой санним, с длинным шрамом у виска, был хмур и не разговорчив. Я спросила, откуда у него шрам. Просто так, чтобы не сидеть, как кукла. Гость вдруг ожил и долго что-то рассказывал, а я сочувственно кивала. Ольгин схватил меня за руку, собираясь потанцевать, – он вообще какое-то агрессивное, отвратительное мурло, – но мой на него рявкнул и его воспитание мгновенно улучшилось.
Ольгин тогда подошел к Тичеру, достал из кармана свои деньги, демонстративно предъявил их мне и знаками показал, что дает мне шанс передумать. Все умолкли и уставились на меня. Я закусила губу: решалась моя судьба. Смогу я переступить себя или нет?
Я не смогла.
Но в итоге все равно не особенно потеряла. Во-первых, мой санним дал мне еще больше, не заставляя при этом так унижаться. Во-вторых, он у них, как я поняла, самый главный и мы просидели в обнимку, как голубки до самого их ухода.
Как папа и дочка.
Почему, блин, меня не хочет никто?!!
***
После работы Саша повез нас есть.
Сидели в «Чикене»… На одной половине стола он, Тичер, Кристина и я, на другой —остальные.
Чжан тянул свои липкие ручонки и гладил Кристу по волосам.
– Нельзя! – говорила я, обнимая Кристу сама и скидывая его руку. – Деньги давай!
– Сколько?
– Двадцать.
