Мой друг выдавил из себя лёгкую улыбку человека, в котором соединились понимание и смирение.
Однако, снова погружаясь в депрессию, с помощью которой, как он полагал, он почитал справедливость, он горько пожаловался:
— Только представь себе! Жильберто! Ещё мальчик… Если бы отец мог видеть это!… Но Немезио — это случай для сумасшедшего дома. Ничего не поделаешь …
Он с сочувствием взглянул в сторону девушки, которая всё ещё плакала, и заметил:
— Посмотри на эту малышку. Преданная, верная … Она доверчиво покорилась ему. В чём вина фарфоровой вазы, если её крышка с силой вырвана каким-то животным? И этим животным является молодой человек, которого я так люблю!… Она могла бы быть супругой, как мечтала, достойной матерью, хозяйкой дома для доброго человека … однако Жильберто увлёкся никчемной девкой. Марина и Марита … Не могу поверить, чтобы обе они выросли под одной крышей! Они такие же приёмные сёстры, как змея и голубка …
Во время короткой паузы я постарался поделиться с ним своими размышлениями.
Я неправомочно стал в позицию случайного советника и попросил своего спутника успокоиться.
Мы находились здесь, чтобы исправлять, защищать и осуществлять лучшее, что мы можем. Несомненно, что благо, посеянное в лоне этой группы, в конце концов, отразится благом для Беатрисы. Мы должны были устремить свои мысли на неё. Раздражение лишь прибавило бы горечи её нравственности, и он, Невес, своими чувствами, забрызганными кислотой, бросал бы в свою дочь флюидные составляющие отрицательного характера, разрушая её силы.
Терпение и братская помощь послужили бы нам поддержкой.
Кроме того, мы не в состоянии были знать, как долго продлятся физические страдания супруги Немезио. И справедливо было бы предвидеть, высчитать это. Но и высшие решения могли бы вмешаться в смысле продления её периода жизни на Земле. Не было ничего невозможного в том, чтобы она продолжала жить в плотском теле, в относительно лучшем состоянии, в течение месяцев, а то и лет, хотя диагноз показал, что её развоплощение уже близко. Ну а если бы произошло обратное? Раздражение и уныние с нашей стороны стали бы окончанием возможностей помощи. Даже полные сочувствия, наши руководители без малейших усилий убрали бы нас от изголовья больной. У них были средства поставить нас на более лёгкие и живительные задачи в другом месте, как тот, кто повышается в звании, пока он служит. Они бы сделали так ради блага больной, с целью помешать неприятностям, которые мы могли бы доставить малейшими вибрациями, приводящими к расстройству.
Невес вынес мой совет с терпением.
Он, кажется, всё понял. Он на долгое время уйдёт из семейного очага, чтобы воспитать себя в мудрости и отделённости, оправдывался он. Но по возвращении в дом он снова стал тем, кем был: привязанным к комфорту, к своим кровным корням, которые он впитал с благополучием тех, которых считал цветками, растущими в стебле своего сердца. Он умел оказываться в сложных испытаниях. Он говорил, что анализирует себя, наблюдает за собой, становится взвешенным в своём усвоении принципов милосердия и снисходительности, которые он сам преподавал, под влиянием мудрых и дружественных наставников, которые открыли ему двери школ совершенствования в высших сферах.
Словно земной человек, содержащий в себе заслуги и ошибки, он заявил, что готов овладеть собой и, напоминая мне былых однокашников времён юности, когда они оказывались между ободрением и сомнением в решении проблем самоконтроля, он попросил меня помочь ему оставаться молчаливым, насколько это возможно, в присутствии наставников.
Его повиновение взволновало меня.
Он считал себя временно расстроенным, со смирением настаивал он. Он разделял боль своей дочери. Он инстинктивно испытывал агрессию и состояние экстраверсии, состояния разума, которые были характерны его темпераменту в прошлом. И он клялся, что исправит своё отношение. Но как только мы оставались одни, он, несмотря на всё это, впадал в свои неуместные излияния, и поэтому я не принимал его слова всерьёз. Всегда находился момент, когда нужно было внутренне сдерживать себя, но он чувствовал, что долгое время копившееся возбуждение давило на его мозг, словно газовое облако. Он утрачивал сдержанность или впадал в безумие, как человек, у которого в груди рвались бы бомбы.
Я потребовал от него успокоиться. Не было нужды так раздражаться. Он прекрасно всё понимал. Что касается меня, я не выказывал ни намёка на превосходство над ним. Я тоже, как развоплощённое человеческое создание, слишком хорошо испытал на себе удары внутренней борьбы, в которой мы всегда противостоим на арене низшим качествам, которые нам надо сублимировать.
Однако неуместно было сочетать споры с работой.
Хрупкая малышка облегчала слезами свою душу, плачем, который был слышен сквозь приглушённые стоны и рыдания.
Мы готовились было вмешаться, но случилось неожиданное. Тихо в дверь постучал Клаудио, вероятно, испытывавший неловкость от этого жалостных стонов, которые Марита напрасно пыталась сдержать.
Мы с облегчением вздохнули.