Ногейра удивился. Человек, по-братски поприветствовавший его, представленный ему как господин Агостиньо, часто посещал его банк, где был одним из самых уважаемых клиентов. Он знал, что тот был важным коммерсантом, хотя лично они не были знакомы. Тем не менее, если бы вновь прибывший его узнал, то он ничего не стал бы скрывать.
Он осторожно поинтересовался девушкой и узнал обо всех деталях драмы, выказывая такое внимание, как если бы речь шла об одном из членов его собственной семьи.
Став между Саломоном и Клаудио, он стал молиться, охваченный порывом чувств. Он просил благословения Христа для малышки, попавшей под машину, словно представлял невидимому Иисусу дорогую ему дочь. Затем он долгое время проводил флюидные пассы с преданностью человека, передающего ей свои собственные силы.
Мы помогали ему, под пронзительным взглядом Морейры, который отмечал всё с жаждой прилежного ученика.
Операция, насыщенная восстанавливающими силами на физическом плане, принесла большое облегчение девушке, улучшив её общее состояние. Сфинктер мочеиспускания больше расслабился, дыхание стало более свободным, и она погрузилась в спокойный сон.
Клаудио вызвал медсестру, и пока она переодевала Мариту, трое мужчин побеседовали в соседней комнате. Зная, что Ногейра никогда не контактировал с религиозными принципами, Агостиньо протянул ему принесённую с собой книгу, экземпляр
3
Вернувшись в комнату, Клаудио погрузился в себя, снова и снова размышляя…
Снаружи была чёрная как уголь ночь, а в доме — тишина, едва прерываемая свистящим дыханием его дочери… Если бы Саломон был выражением нежданного вмешательства, думал он, возможно, он бы не задержался на этой теме. Торговец лекарствами, изложивший ему события той ночи, вызывал у него симпатию и благодарность, казался ему очень добрым человеком. И поэтому, в своей простоте доброго человека, с которой он представился ему, он мог бы быть ни кем иным, как искренне верующим, нашедшим, к сожалению, своё прибежище в суеверии… Но Агостиньо возбуждал его разум. Удачливый и образованный коммерсант, он не поддался бы так просто на обман. Он знал утончённость его рассуждений, его честность. С другой стороны, у него, должно быть, достаточно более выгодных занятий, которым он мог посвящать своё внимание и время.
Что же это за доктрина, способная привести уважаемого и богатого человека к молитве в больничной палате, плача от сочувствия к бедняжке в подобном состоянии, стоящей у края могилы? Какие принципы могли вынудить образованного, богатого человека забыть о себе в деле помощи несчастным, доходя порой до того, чтобы не пренебрегать касаться испачканных фекалиями тканей, пропитанного той любовью, которую лишь родители ощущают в глубине своих сердец?
Он смотрел на спокойно спящую Мариту и вспоминал о двух преданных мужчинах, которые принесли ему облегчение, ничего не требуя взамен… Он, который никогда не касался религиозных учений, который обычно проявлял к ним явное и очевидное неуважение, находился теперь перед лицом целой серии «почему».
В угнетении, он ощущал себя мучимым жаждой сделать, узнать что-то… Без флюидной поддержки Морейры, который отдавал все свои энергии девушке, лежавшей неподвижно на постели, он подумал о сигарете, но в глубине своей души говорил себе, что желает уже не сигарету.
Он желал выйти, бежать навстречу Агостиньо и Саломону, чтобы говорить с ними о вере в Бога. Он хотел знать, как они пришли к подобному уровню верования. Оба они уменьшили груз, который давил на его дочь… В этот момент он спрашивал себя, достоин ли он сам жалости. Марита отдыхала сном жертв, которых справедливость бережёт в нерушимом покое сознания, тогда как он проживал тысячи мучений в бессонных ночах преступников!… Он знал, что ущербен душой, что он — потерпевший кораблекрушение, тонущий в вихре отчаяния… Он хотел бы прибиться к кому-нибудь, к чему-нибудь. Простой корешок доверия защитил бы его от абсолютного краха!… Одиночество душило его. Он изголодался по компании.
Я внушил ему мысли о чтении. Пусть он откроет книгу, которую сейчас получил. С книгой можно будет говорить в молчании, она будет его спутником. Не надо было пытаться за один раз переварить все наставления. Пусть он читает отрывками, здесь и там; пусть он собирает идеи, отбирает концепции.
Он усвоил мои выводы и открыл книгу, принявшись искать советы. Он всё ещё пытался как-то реагировать, проявляя свою неспособность, волнение. У него не было ни малейшей частицы спокойствия, чтобы посвятить себя чтению книги, Но я настоял.