«Но "Ангелы Ада" выкуривают уйму травы, и они не такие уж и пацифисты», — осторожно заметил я. «А ещё был такой Хасан-и Саббах…»
«Ну, в этом что-то есть», — признал Леонард. «Некоторым людям надо выкурить куда больше травы, чем другим, прежде чем их начнёт расслаблять. И потом, "Ангелы" портят всё, мешая траву с бухлом, а это всегда
Вот это мне и нравилось в Леонарде. Он всегда выслушивал ваши доводы и даже обдумывал их, пусть и недолго. Он никогда не был по-настоящему безумен.
Потом, конечно, панацеей Леонарда стало ЛСД.
«Я ебал Сандру, — рассказывал он любому, кто готов был его выслушать, — и кислота перенесла моё сознание целиком в крайние полсантиметра головки моего пениса. Я был только этим — всего лишь этим кусочком плоти, целиком окружённым пиздой и пульсирующим от радости. А потом бах, и даже этого не стало. Я был нигде, и в то же время везде. Вот это в точности то, что индусы называют «самадхи» — единство с Всем Сущим».
Конечно, его мечтой было запустить кислоту в водопроводы города Вашингтона. «Даже Линдон Джонсон полюбит мир и прекратит убивать людей», — восторгался он.
Леонард пережил жуткую депрессию, когда в андеграундной прессе многократно написали, что ЛСД распадается на неактивные компоненты, будучи добавлен в проточную воду, на которую воздействует солнечный свет, и таким образом не будет эффективен в водопроводе. «Господи, — сказал он, — всё всегда сложнее, чем кажется. Нам придётся найти другой способ добраться до Джонсона».
Кровь бунтарей становится жиже, как однажды заметил Бернард Вулф; по прошествии нескольких лет мне приелась жизнь в маленьком городке и я снова начал искать работу в большом городе. Я переехал в Нью-Йорк и потерял связь с Леонардом и Сандрой.
Мы снова встретились — в кофейне в Ист-Виллидж. Его тогдашними страстями были кокаин и гомосексуальность.
«Я думаю, кокс разъёбывает мозги, — обеспокоенным тоном сообщил мне он, — но я остановлюсь до того, как он нанесёт мне серьёзный урон. Ты не представляешь, как он влияет на оргазм, малыш. Ой, боже, боже!»
Я спросил, женат ли он до сих пор на Сандре или нет.
«А, да, мужик, она по-прежнему моя матушка-ангел», — восторженно сказал он. «Мы трахаемся с одним и тем же парнем. Все троё, нюхаем и кончаем, нюхаем и кончаем всю ночь напролёт».
«И сие есть Царство Небесное», — посетила меня причудливая мысль. Шли годы, я стал старше; на дворе был 1972 год и оптимизм революционеров шестидесятых был всего лишь смешным воспоминанием. Однажды я был на почте в Чикаго и голос за моим правым плечом произнёс: «Боб Уилсон?»
Я повернулся и взглянул в лицо, которое не совсем узнал. При нём была новая борода, скромная одежда и немного лоска совершеннолетия — но оставалась одна черта. У него в глазах была искра, которую ни с чем не перепутаешь — блеск, который выдаёт человека, который до сих пор гонится за «истиной» и наконец ухватил «её» за полы «её» одежды и готовится овладеть ею всецело. «Леонард?» — спросил я.
«Да, — сказал он, — и я часто переживаю из-за дурного влияния, которое оказывал на тебя когда-то. Из-за тех ужасных вещей, которые я делал, и того, как упорно я пытался склонить других к тому, чтобы и они делали их!» (Ой-ёй, подумал я). «Но теперь я обрёл мир, я был вновь рождён посредством нашего Спасителя Иисуса Христа, и я…»
«Всегда приятно встретить старого приятеля, — быстро произнёс я, — но мне надо торопиться, чтобы успеть на поезд». Я уже бежал.
«Погоди, погоди, — сказал он, — возьми эту брошюру…» Я ещё видел, как шевелятся его губы, когда выскакивал в дверь.
Должно продавать его кому-то, святое имя любви… весь думая всё об этом, Этом зудящем, Всем целиком, удовольствии, за которое каждый её похвалит, деле, каким был порождён каждый, чтобы порождать… Закон джюнгерлей.
Человеческий мозг состоит из килограмма с лишним жижи, похожей на овсянку. (Более жёсткие, крахмальные мозги, которые можно увидеть в лабораториях или кино — мёртвые; остальные части тела выглядят такими же пластмассовыми после смерти). Внутри этой жижи — этого «заколдованного ткацкого станка», как называл её невролог сэр Чарльз Шеррингтон, этого «улья анархии», как более поэтично выразился романист Бернард Вулф — находятся несколько миллиардов отдельных клеток, каждая из которых может передавать электрический заряд любой другой, любой дюжине или тысяче других в любое время. Каждая такая электрическая цепь отмечает или отвечает на что-то, воздействующее на нервную систему либо изнутри, как это делают мышцы, железы или клетки, либо снаружи — вплоть до света звёзд в ночи.
