Давид поднялся на ноги. Отходя к обрыву, за которым шумела река, он ловкими приемами легко отбивал все мои удары – несмотря на то, что я когда-то занимался боксом. Я быстро понял, что он сильнее меня, и к тому же владеет восточными единоборствами.
– Верни осознанность. Бей с любовью или с безразличием, – отбивая мои удары, проговорил Давид, – уходи от греховной эмоции.
Он превращал нашу драку в тренировку – в очередную незапланированную «практику». Тем временем мы вплотную приблизились к обрыву.
– Пока тебе мало здесь, тебе будет мало и в другом мире, – отбив очередной удар, усмехнулся он.
Послышался отдаленный гул вертолета. Давид неожиданно оступился, неловко развернулся в воздухе и упал с обрыва в воду. Я ожидал, что через несколько секунд его голова покажется над водой, но она не показывалась. Он не вынырнул и через минуту, и через две, и через три…
Гул усиливался. Обернувшись, я увидел летящий к нашему лагерю милицейский вертолет. Окровавленное тело Виталика. Олю, которая обнимала и успокаивала прижавшуюся к ней Айгуль.
Я вернулся в Москву. Мне казалось, что вокруг меня – по улицам, в переходах в метро – ходят какие-то тени или ничего не понимающие психи и дауны. Идущий передо мной мужчина уронил книгу. Подняв ее с пола, я тронул его за плечо:
– Вы уронили… – Мельком глянул на название: «Русский прорыв» – крупными черными буквами на красном фоне. Мужчина повернул ко мне краснощекое лицо и дыхнул перегаром:
– Спасибо. Это русский прорыв. Русский прорыв, понял?! Взяв книгу, он начал тыкать мне ею в грудь:
– Русский прорыв, бля! Смотри!
Молча отстранив его рукой, я быстро пошел вперед.
– Так ты не русский, бля!.. – Донеслось мне вслед.
«Я вообще не знаю, кто я, бля…» – Мелькнуло у меня в голове в ответ.
Потом я ехал в метро с закрытыми глазами – было тяжело видеть людей (тем более в таком количестве), встречаться с ними взглядами. Перед глазами вставала давнишняя сцена в метро с Виталиком и его слова «посмотри на них всех… Ленивые, трусливые, загнанные жизнью в угол, к своей банке пива или водки, заранее сдавшиеся перед любыми обстоятельствами существования. Загнанные в стойло вагона, словно бараны на скотобойню… Уставшие от всего, от всех и – главное – от себя. Не живущие, а продлевающие свое бессмысленное существование…» И так далее – в том же духе. Я уже не мог вспомнить слова, которые он говорил тогда, и теперь придумывал свои. В то же время я чувствовал, что меня ранят взгляды этих людей; ранит взгляд любого человека, случайно брошенный на меня. И я закрывал глаза, опускал голову – лишь бы доехать до дома, лишь бы погрузиться в ванну с горячей водой, в темноте.
Я не мог себе представить, что вернусь к работе, буду общаться с людьми. Не мог представить, чем вообще буду дальше заниматься. При мыслях об этом мозги начинали медленно таять и стекать куда-то вниз – все ниже, и ниже, и ниже – туда, где виделось только некое жидкое и вязкое месиво.
Но вдруг яркое осознание моего внутреннего состояния и всей ситуации предстало перед моим внутренним взором (я все еще ехал в вагоне метро с закрытыми глазами). Хочу работать в морге. Я хочу работать в морге, с мертвыми людьми. Хочу работать в морге!
– Хочу работать в морге! – Громко сказал я, приоткрыв глаза. Стоявшие рядом со мной пассажиры настороженно отодвинулись. «Ленивые и трусливые». Каждый из них боится?
«Я хочу работать в морге», – повторил еще раз про себя. Где, интересно, находится морг? Дайте адрес ближайшего морга! Мне хотелось кинуться с такой просьбой, или даже требованием, к каждому пассажиру в вагоне. Живо представив себе такую картину, я громко рассмеялся… Тем самым еще более освободив окружавшее меня пространство от людей.
Нужно было навестить маму Виталика, выразить ей соболезнования, рассказать подробности. Но… Ведь я был частично виноват в его смерти… Во всей цепи событий, из всех моих поступков и решений наверняка было несколько роковых для него. Поступи я в какой-нибудь момент иначе, сделай, или, наоборот, не сделай что-то, все могло произойти не так, все молекулы мира могли сложиться вместе немного по-другому – и Виталик остался бы жив.
«Не вини себя, не кори себя…» – Повторил я сам себе несколько раз, потом подошел к телефонному аппарату и поднял трубку. Набрал номер Виталика:
– Ольга Ивановна, здравствуйте. Это Иван… Я хотел выразить соболезнования.
Ольга Ивановна заплакала. Я не знал, что говорить, и молчал.
– Здравствуй, Ваня, – наконец произнесла она, – спасибо тебе.
«Не за что…» – чуть не вырвалось у меня, но я сжал губы и промолчал.
– Я понимаю, ты сделал все, чтобы его спасти, – продолжала она сквозь слезы.
«Да нет же…» – опять мысленно ответил я.
– Может быть, зайдешь ко мне? Мне… мне хотелось бы поговорить с тобой… Можешь сегодня, сейчас… Или когда тебе удобно…
– Нет, я не приду, – твердо ответил я, – не могу (из меня чуть не вырвалось «не хочу»).
– А… – Осеклась Ольга Ивановна и разразилась новыми рыданиями, но потом через силу проговорила, – да, я понимаю… Тебе тоже тяжело… Но, может, потом?..
– Да. До свидания, – я положил трубку.