— Ладно. Как вы мне оба надоели!
— Поговори!
— Поговорю, тем более, что меня она точно не послушает.
— И с Сиром поговори. Пусть он ей голову не морочит.
Сириус утешил меня сразу:
— Михаилу Борисовичу не о чем волноваться, — сказал он. — Скоро я уеду от вас.
— Далеко ли? — спросила я.
— Очень.
— На поиски фронов?
Желание откровенничать пропало.
— Сириус, не рассчитывай! Шеф понимает миссию Секториума, как чисто наблюдательную, и ни во что никогда не вмешивается. Это его принцип.
— А я всегда вмешиваюсь, — ответил Сир. — Всегда и во все. У меня другой принцип.
«Наша планета — это наша могила. Жизнь — это тюрьма. Вечная жизнь — высшая мера. Что есть за гранью жизни, я не знаю, потому боюсь, — прочла я в рукописи, которую выбросил Сириус. — Законы природы не нами писаны. Тот, кто придумал их, не нуждался в одобрении большинства, потому что способен подчинить своей воле все; и то, что останется от нас после смерти. Я не хотел изменить мир, я пытался его понять и не знал, что этот грех самый тяжкий. Ибо то, что творится руками — творится руками Бога. И если мы начнем понимать, зачем… — мы не позволим Ему творить».
— Ирина Александровна… Спите? А, между прочим, в офисе привидение. Натурального размера. Честно говорю, — спросонья голос Ксюши показался далеким, словно из телефона.
— Не обращай внимание. Фон уляжется, все рассосется, — ответила я.
— Куда рассосется? Оно уже на людей кидается! Точно, говорю вам, привидение в полотенце. Слышите?
— Как выглядит? — спросила я, не открывая глаз.
— Никак. Одни зубы. Над зубами полотенце, под зубами халат.
— В офисе?
— Да, да, идемте скорее, а то мне никто не поверит.
— Что ты делаешь ночью в офисе?
Ксюха опешила:
— Утро уже. Я не стала включать свет, потому что нет никого. А оно как выбежит…
— Зубы в полотенце, говоришь?
— Представляете, какой бред? Я его чуть сумкой не огрела. Потом, думаю, надо спросить. Я же не знаю, можно привидение… сумкой?
Пока я одевалась, Ксюха продолжала историю:
— Я к лифту, а оно рукава растопырило и говорит: «У…»
— Оно еще и говорит?
— Ага. «Ты кто такая кирасывая?» — спрашивает.
— А ты?
— На ноги! А что я? Меня еще призрак не лапал! Это ничего, что я вас разбудила? Вы что, так, с голыми руками на него пойдете?
— Что же мне, топор взять?
— Я бы взяла что-нибудь.
В лифт Ксюха вошла вместе со мной, правда, за меня же спряталась.
— Хабиби! — раздался возглас из темного фойе. — Я здесь, хабиби! — И белый халат заключил меня в жаркие египетские объятия. — Э… Махмуд приехаль. А тут такие девочки! Такие красивые (он сказал именно «кирасывые»), такие хорошие! Любимые мои доченьки!
Ксюха включила свет и ускользнула в коридор.
— Здравствуй, Ирына, здравствуй! Как я скучаль! Я приехаль, а мине никто не встречает!
— Что ты делаешь здесь, Махмуд?
— Вай! — воскликнул Махмуд. — Вега сказаль — я приехаль.
— Почему не предупредил? Знаешь, что ты напугал нашу Ксюшу?
— Вай, хабиби, вай! Почему пугаль? Я привез подарки дыля мои девочки… Такие хорошие, такие кирасывые…
Он побежал к мешкам, сложенным у дверей холла. Ксюха — от него. Я — за Ксюхой.
— Дед не того… случайно? — просила она, когда была мною поймана у лаборатории.
— Пойдем, познакомишься. Работать он тебе все равно не даст. Сейчас поставим чайник, заберем у него сладости… Разберемся, зачем шеф вызывал. Это наш Хабиби. К нему надо привыкнуть и смириться, как с неизбежным.
Хабиби было по меньшей мере лет сто. Злые языки уверяли, что гораздо больше, что каждые двести лет он меняет паспорт и скитается по пустыне как Моисей, чтобы вымерло поколение, знавшее его в лицо. Те же языки утверждали, что на самом деле Махмуд, он же Мохаммед, старше самого пророка Магомета. Его святые мощи были найдены в Аравийской пустыне, приведены Индером в отличную физическую форму и применены к делу. К нашему общему, секторианскому делу — спасению человечества. Правда, Махмуд ставил перед собой задачу гораздо более узкую. «Махмуд здесь дыля того, чтобы спасти вас… моих любимых дырузей», — утверждал он, но с какой стороны нам грозит опасность и как именно нас придется спасать, мы от него не добились.
