— Так пойдем? — снова спросила я с надеждой. Идти одной в женскую консультацию не хотелось ужасно. Не то чтобы я боялась гинеколога. Чего мне его бояться? За последние восемь лет я посещала его трижды, и ничего, жива. Ой, да боялась я, ужасно боялась. Сама не знаю чего. И все боятся. Каждая женщина. Достаточно посидеть в очереди у кабинета врача.
Я сижу в этой самой очереди. Передо мной три женщины и сколько-то после. Я одна. Людка категорически отказалась сопровождать меня и уж тем более беседовать с врачом. Хотя это ее мама посоветовала нам поговорить с участковым гинекологом и уверила в его компетентности и благожелательности.
У меня скверное настроение. Я дуюсь на Людку. Она сказала, что мы и так слишком много сделали для Славы. Выбрать врача он может и сам. Людка не очень жалует Славу, считает его «захребетником». Может, так и есть, но я помню Мишу. Мы все не любили его, а он умер. Конечно, не оттого, что мы его не любили, но все равно он умер навсегда и не оставил мне шанса рассмотреть его получше и, может быть, подружиться с ним.
Людка сказала, что Слава умеет всех заставить работать на себя, что он из тех, кто запрягает, а возить приходится другим. Мы не поссорились, я ушла. Зачем было выстраивать цепочку, если не доводить дело до конца?
Врач на вид не старше меня, только очень серьезный и важный, кивает в сторону ширмы:
— Раздевайтесь.
За ширмой высится пыточное кресло, я, потеряв дар речи, пячусь к двери. Врач гневно сверкает очками:
— В чем дело? Вы зачем сюда пришли?
— Поговорить, — выдыхаю я, бочком подбираюсь к столу и кладу перед врачом талончик на прием. Рука дрожит, мне становится неловко, и я быстренько забираю ее из-под взгляда врача.
— Садитесь, — вздыхает врач и кивает на стул обок стола.
Из трех адресов врач без колебаний выбрал один. Я поблагодарила и покинула кабинет. По дороге домой зашла в булочную и купила себе эклер в качестве премии за проделанную работу. Съела пирожное сразу же и разыкалась. Следовало немедленно попить. Движимая этой мыслью, я не стала терять время на дверные замки и, бросив дверь нараспашку, поспешила к холодильнику.
Наливать из трехлитровой банки в стакан занятие не из легких, компот так и норовил плеснуться на стол и на пол, а тяжелая, скользкая от испарины банка выскользнуть из рук. Я настолько погрузилась в это занятие, что не замечала ничего вокруг. Поэтому едва не лишилась жизни, услышав над ухом:
— И мне налей.
Икота прошла мгновенно. Способ такой есть: если человек икает, его надо испугать. Мне помогло, я громко икнула в последний раз, плюхнулась на табурет и прижала к груди банку. Посмотреть в направлении голоса не решалась.
Людка не без борьбы отобрала у меня банку и принялась цедить компот в чашку, при этом поучая меня:
— Чего дверь бросила нараспашку? По дому цыгане шастают, увидят дверь открытую — все, кранты. До нитки оберут, и не пикнешь.
— Какие цыгане? — вытаращилась я, переводя дыхание.
— Обычные, таборные. Кочуют из подъезда в подъезд, смотрят, где плохо лежит. У нас в доме сегодня кочевали, соседка видела.
— Дурь какая-то. Цыгане…
— Ага, дурь… Я, конечно, не больно умная, не то что некоторые. Которые и умные, и добрые, и жалостливые. Ну, ангелы во плоти.
— Ты чего, обалдела? Не поленилась специально по жаре тащиться, чтоб поскандалить?
— Да это я так. Извиняться пришла.
— Ни фига себе! Извинилась! Чегой-то вдруг?
— Не ехидничай. Мама спросила, узнали мы чего? Ну, я ей сказала, что ты одна пошла. Она говорит: «И как это я такую гориллу вырастила?» Почему гориллу? Мы с ней ругались, Виталька пришел, я к нему за поддержкой, а он… Чего там! Аля то, Аля се, а ты такая-сякая… Короче, узнала чего?
— Узнала. Надо Севку вызванивать.
— Ну тут я тебе не помощница.
— Опять?
— Да нет, я с тобой куда хочешь пойду-поеду, только с Севкой сама говори.
— Чего это? Твой ведь дружок.
— Ну, дружок, положим, общий. Только телефончик-то это знаешь чей?
— Ну?
— Наташин.
— И что?
— А то, что она его вчера накрыла…
— Чем накрыла?
— Аль, ты дура! Чем накрыла? На измене…
— Севку?
— Ну, посмейся. Только телефончик Севочке Наташа надыбала, и как теперь быть — не знаю.
Ночное беззвездное небо перерезали гигантские всполохи дальнего пожара. Языки пламени, дрожа, отражались в темной воде медленной реки.
Высокий подмытый берег узким утесом нависал над водой. На самом краешке угадывался напряженный силуэт.
Я знала — это Лешка. Силуэт приблизился. Очень черный и очень четкий в зыбкой вздрагивающей темноте. Я протянула руку к острому плечу. Кончики пальцев схватили воздух, чуть-чуть не дотянувшись до плеча.
Я видела, моя рука удлиняется, пальцы сжимаются в тщетной попытке ухватить Лешку. Рука удлинялась, удлинялась. Расстояние между кончиками пальцев и плечом не изменялось.
За моей спиной метнулась длинная плотная тень. Ужас сжал горло, липкими холодными пальцами пробежал по спине.
— Лешенька! — простонала я и не услышала своего голоса.
