— Ну не всё… По-разному… В первый раз я его — это не заливаю! Он девственником был, смущался, как целка, боялся всего. Потом начал учиться, смелее стал, тогда уже по-разному. В общем, он хорошо научился… — Невольная сальная улыбка расползлась во всё лицо Виталика. — Проблема была с хатой: негде было трахаться. То у него кантовались в общаге по выходным, когда никого нет, то у меня в комнате на квартире, пока хозяйка на работе. Один раз в кинотеатре было… последний сеанс, мы одни… Трахался Егор неплохо, минет делал… Только он какой-то… ну… странный был… правильный дюже. В село к себе потащил, с мамкой знакомил… Она тоже со странностями… Оно мне надо? Выбирать просто на тот момент не из кого было.
Кирилл зверел с каждым словом. Начиная с того, что прыщавый урод первым взял Егора и заканчивая циничным пренебрежением, с которым охуевший ботаник говорит о порядочной семье. Гнев паром валил из ушей.
— Закрой хавальник! — встряхивая за грудки, прорычал он. — Ещё одно ёбаное слово из твоего уебанского рта, и я сам научу тебя вежливости! Хочешь проверить, какой из меня учитель? Говори, урод! — Кирилл тряхнул ещё раз, сильнее. Затылок Виталика с глухим звуком стукнулся о стену, рука, останавливая, вцепилась в предплечье обидчику.
— Не хочу, — заикаясь, промямлил он. — Пусти… Пусти… Пожалуйста. Я не понимаю, при чём здесь Егор? Я его почти не помню. Он мне не нужен. У меня были другие парни, получше него… Он обычный деревенский тупица…
Кирилл ударил. Не собирался бить, но глаза застлала алая пелена, а после пальцы сами сжались в кулак и засадили под дых.
— Дерьма давно не жрал?
Согнувшийся пополам Виталик издавал какие-то звуки, причитания. Кирилл пнул его под зад. Виталик развалился на изрытом ямами асфальте, одежда измаралась в пыли, из сумки высыпались разноцветные тетради и ручки, Кирилл на них наступил.
— Ты у меня сейчас собственное дерьмо сожрёшь! Всё дерьмо, которое может произвести твоя раздолбанная пидорская задница! И я чую, что уже пованивает: такие тупые уроды сразу в штаны кладут!
Виталик, как огромный раскормленный червяк, возился в пыли, пытаясь подняться на колени. Шипел, смотрел на ладони — они были в грязи и самую малость в царапинах и крови. Грозился что-то себе под нос.
— Я не понимаю, — более внятно пробормотал он. Кирилл наклонился над ним, давя на чувствительные точки, стиснул пальцами напряжённую шею, зафиксировал, не давая встать.
— Потому что ты тупой уебан, поэтому и не понимаешь, — выплюнул он и присел на корточки. — Извиняйся. Перед Егором.
— Но его нет!
— Я ему передам. Извиняйся. За всё извиняйся. — Кирилл сдавил шею сильнее. Виталик взвыл, захныкал, лицо приобрело жалкое выражение.
— Я извиняюсь! Извиняюсь! Перед Егором! За всё!
— И признаёшь, что ты тупой уебан, — подсказал Калякин.
— Признаю! — вопя от боли, выкрикнул Виталик.
— И недостоин Егору зад лизать.
— Да! А-аа! Отпусти!
Кирилл, вставая, толкнул. Голубец не упал, у него только руки подогнулись, а так он устоял на четвереньках. Жмурил глаза, тихо хныкал и подвывал. Уёбище лесное, Егора он чпокал, ага. Ссыкло вонючее. Кирилл плюнул ему на спину и, отряхивая ладони, пошёл к воротам.
— Почему он тебя подослал? — понеслось сзади. — Егор любит меня до сих пор?
Ох сколько чванства, высокомерия и тупости было в этом голосе! Калякин развернулся на сто восемьдесят градусов. Шагнул к поднявшемуся на колени Виталику — тот сразу попятился, — и остановился.
— Егор любит меня. А я люблю его. А тебя никто не любит и никогда любить не будет. Потому что ты не человек, а дерьмо собачье.
Кирилл вновь развернулся и вышел за ворота. Засунул замёрзшие руки в карманы куртки и устремился по серой улице ко двору, в котором оставил машину. Не видел пешеходов, не видел несущихся автомобилей, не видел сигналов светофора, опадающих на голову листьев, рекламы и домов. Представлял Егора с жалким, только что растоптанным, хнычущим чмом. Сердце ныло. За что Егор полюбил этого отброса? Как мог ему отдаться? Конечно, тогда они были детьми, Виталик первым обратил внимание на застенчивого парня, запудрил ему мозги, навешал лапши, наобещал чего-нибудь, возможно, даже прошёлся по его самооценке, понизив её на несколько уровней, манипулировал.
И всё же Егор любил этого уродца. Он сам говорил это. Кирилл помнил, какой при этом был у него затравленный, полный боли взгляд, какие глубокие раны оставило на душе предательство и как долго ему самому пришлось пробиваться сквозь броню недоверия. Кирилл признавал, что сам не сахар, но было как-то… несправедливо. Несправедливо, что Егор, его девственность, первые нежные чувства, трепетная открытая первая любовь достались другому. Слизняку, который не любил, не ценил, а только использовал для своих целей, донжуан прыщавый.