Деревенский парень Егор нуждался во внимании, в друзьях, вот и повёлся. Как любому семнадцатилетнему, ему хотелось секса, большой и чистой любви. Хорошо воспитанный на старых традициях, он, естественно, верил, что любые отношения искренни, а чувства взаимны, бескорыстны и навсегда. Это не так, совсем не так. Существует секс ради секса. Красивые слова ради секса и даже признания в любви, обещания звёзд с неба ради секса. Что угодно до секса и дырка от бублика после него. Кирилл об этом мог роскошную книгу написать, если бы умел складно писать. С Егором у него всё было наоборот. Не так был важен секс, как желание просто быть рядом, смотреть в выразительные колдовские глаза и держать за руку.
Егор обжёгся, сильно повзрослел. Перемолол предательство. И вот опять. Кирилл ненавидел себя, ненавидел весь свет. Хотя после извинений Виталика ему стало легче.
Когда Калякин уже подходил ко двору, затрезвонил мобильник. Он догадался, кто это и был прав — мать. Елена Петровна потеряла сына и паникует, как бы он не удрал из-под контроля и не ускакал к своему пидору. Или его брату, который находится ближе.
Продолжая шагать, Кирилл приложил трубку к уху и традиционно не произнёс приветствия.
— Кирилл! Где ты? Что ты делаешь в институте управления и права?
Кирилл запнулся на шаге, чуть было, нарушая собственные запреты, не вопросил: «Откуда ты знаешь?» — и не побежал со всех ног прочь, пока его не догнали. Но было поздно: он уже завернул за угол многоэтажки и попал в поле зрения матери. Та в брючном костюме, на высоком каблуке стояла у распахнутой дверцы своей маленькой «Тойоты» с телефоном у уха, второй рукой упиралась в бок. Машина перегородила въезд — и выезд — во двор, раскорячилась посреди дороги.
— Кирилл! — Мать видела его, расстояние между ними насчитывало меньше десяти метров, но всё равно говорила в трубку. — Кирилл!
Как же он устал от шпионства! Неужели они засунули маячок ему в машину?
Калякин, опустив смартфон, подошёл, встал рядом. Мать тоже убрала мобильный.
— Кирилл, зачем ты сюда приехал? — Несомненно, она знала, что в институте по соседству с этим двором учился Егор.
Кирилл не ответил. Мать состроила недовольно-обиженную рожу.
— Сколько можно молчать, Кирилл? Мы с отцом заботимся о тебе. Мы тебе не чужие. Мы любим тебя. А ты… ты опять за своё.
— Я люблю его, мам, — первый раз за неделю подал голос Кирилл, тихо и апатично, — а вас — нет.
— Что ты такое говоришь? — ужаснулась она вполне натурально, заломила руки.
— Вы сделали из меня предателя.
Мать возмущённо задрала нарисованные брови, покачала головой, что-то фыркнула.
— Снимите запреты, мам, отмените свой ультиматум. Дайте мне Егора успокоить. Хотя бы просто успокоить по телефону.
Вместо разрешающего ответа Кирилл увидел непреклонно сжавшиеся ярко-красные губы. Всё ясно. Он сплюнул и ей под ноги и зашагал к своей машине. Грудь сжимала глухая тоска.
88
Пашка Машнов подошёл к нему через две недели, в первый день октября. Встретил на улице возле института. День был хмурым, темнело, по небу неслись свинцовые дождевые тучи, ветер задувал за воротник. В лужах на асфальте отражался скучный, замызганный город. Грязь тонким слоем липла к подошвам кроссовок, забивала протектор.
Пашка был одет в лёгкую болоньевую куртку, нос покраснел, того и гляди из него потечёт.
Он приблизился, как-то боком, озираясь на обходящих лужи студентов, будто боялся быть застуканным с пидором или чувствовал вину перед ним. Кириллу было насрать, он остановился-то только потому, что у него подушечка арбузной жвачки в грязь упала, а другая не желала из фольги выковыриваться.
— Здорово, — смущённо и немного заискивающе заглянул в глаза Пашка.
Кирилл покосился на него и не ответил, вернулся к выковыриванию жвачки.
— Да ладно тебе дуться, всё же нормально, — продолжил Пашка беззаботно и даже весело, как будто они всего-навсего настучали друг другу совочками в песочнице. И всё же он робел, жался, как цыплёнок, глубоко засунув руки в карманы вельветовых штанов, перекатывался с пятки на носок.
— Это я дуюсь? — уточнил Кирилл, выковырнув наконец жвачку и отправив её в рот. Арбузная свежесть заволокла мятой горло.
— Ну брось, Кира! — взмолился Пашка. — Ну повыёбывались и хватит! Мне так тебя не хватает!..
Калякин ему поверил. Машнов никогда не умел долго кого-то ненавидеть, злиться, обижаться. Он был отходчивым. В основном это над ним глумились, подшучивали, а он уже через пару дней забывал, общался, как ни в чём ни бывало, лип. Сейчас он побил все свои рекорды по исчезновению из поля зрения, а ведь они всегда были неразлучными корешами, вместе выжрали не одну цистерну пива и водки.
Но себя Кирилл к быстро отходчивым не причислял. К Паше у него имелись особые счёты.
— Ты окно нам разбил, — предъявил он, — и дружков-дебилов на нас натравил.
— Ой, ну, Кирюх… Ну не начинай! По пьяни всё это было! На трезвую я бы ни-ни!..
— Да мне по хую, Паш. Уёбок — вот кто ты. Говори, что надо, а то я дальше в игнор отправлюсь: нет желания с тобой базарить.