В этом полусне она вдруг услышала свое имя. Чей-то смутно знакомый голос звал ее, все громче и ближе. С трудом разлепив глаза, миледи увидела, как к ней наклоняется лицо Ройле. Большая теплая ладонь прижалась к ее побелевшей от холода и обледеневшей щеке. Тепло обожгло кожу, и миледи в изнеможении снова прикрыла глаза. Она чувствовала, как Ройле заворачивает ее в меховой плащ, поднимает на руки и прижимает к груди. Он нес ее, уверенно шагая по лестнице, словно по ровному полу в замке.
— Ты жив, ты вернулся ко мне, — прошептала миледи, не веря тому, что это правда.
Ройле заглянул ей в лицо.
— Я обещал, моя госпожа.
— Я устала, я очень, очень устала… — прошептала миледи, едва борясь со сном. — Теперь я постарею… Стану больной и некрасивой… И ты меня разлюбишь…
Ройле вспыхнул и прижал ее еще крепче. Наклонился к самому ее уху и прошептал:
— Моя госпожа, для меня ты всегда будешь самой прекрасной и желанной женщиной среди всех.
Сбежавшиеся служанки и замковый доктор помогли уложить миледи на ее постель. Ее растирали снегом, кисти и ступни отмачивали в холодной воде, пока к ним не вернулась чувствительность, поили горячими отварами и подогретым вином, но миледи все равно уснула, забывшись, хотя ее тормошили, ворочали и хлопали по щекам.
Лорды послали разведчиков убедиться, что войско Бреса окончательно отступило. Разведчики донесли, что лугайдийцы уходят, оставляя своих мертвецов в снегу и даже не оборачиваясь на них. Некоторые лорды, воодушевившись победой, хотели было преследовать врага, но Дикий Ворон остановил их. Воспользовавшись восхищением, которое вызвало его появление, он принялся категорично распоряжаться всеми воинами и лордами.
Он запретил преследовать Бреса, отдал приказ подобрать раненых и организовать перенос самых тяжелых, а тем, кто был ранен легко, велел отдать лошадей.
— Лишние смерти нам ни к чему, — заявил Дикий, прохаживаясь перед лордами, многие из которых были гораздо старше и опытней его в военном деле.
Но в шестом сыне Аодха прорезалась гордая властность, свойственная его отцу. В голосе, лице, взгляде появилось нечто такое, из-за чего не решались возразить даже несогласные. Уверенность Дикого в своей правоте заменяла в глазах окружающих эту правоту, становилась вдруг чем-то единственно правильным и верным.
При этом Дикий сам проверял, как исполняются его распоряжения, разговаривал со всеми как с равными — и с лордами, и с простыми воинами, — одинаково соблюдая интересы и тех, и других.
Каэрвен наблюдал за ним с удивлением, смешанным с суеверным восторгом, — в Диком вдруг проступила «воронья порода», как старые роды Серых гор называли фамильные черты характера лордов Воронов.
Когда войско двинулось в обратный путь, Дикий с Каэрвеном поехали впереди. Дикий покачивался в седле и, нехорошо скалясь, рассказывал Каэрвену о битве, о смерти лорда Кайси и других, о своем спасении и о походе с уцелевшими воинами в Серые горы через Лугайд.
— Шли мы по краю Долгих полей Лугайда, но раненых много было, постоянно приходилось в деревнях останавливаться, отдыхать, жратву добывать. Я всех наших подбирал, хотя и задница у меня мерзла с испугу: а ну как Брес выслал бы по наши шкуры своих гвардейцев? А мы все пешие, половина раненых, да и не так чтоб много нас. Потом, когда народу побольше стало, я обнаглел: занимал деревни, местных всех в амбарах запирал, чтобы не разбегались за помощью, и стоял чуть не по неделе. Поэтому так долго шли сюда. Ну и умотался я с этой оравой! Сроду не думал, что управлять народом — это такое муторное дело. Все только и идут к тебе, что да как. Хорошо, теперь отстанут.
— Как же про вас не узнали? — удивился Каэрвен.
— Ну, узнать-то узнали, но мы к тому времени более-менее оклемались, подготовились к переходу и ушли себе в леса — на Серые горы повернули. Я нарочно правее забрал, чтобы ущельем пройти, — ответил Дикий. — В лесах попутно еще кое-кого из наших подобрал, включая Младшего и этого мамашиного тролля. Ну и здоров же он! Мне б таких сотню, я бы на Бреса хоть завтра выступил. Он там завалил медведя, а еще из бревен сложил сруб. И сидел там, ухаживал за Младшим, медвежьим жиром его лечил и печенью лосиной. У Младшего рана гноилась и лихорадка была. Ну, к тому времени, как мы дошли до лесов этих, у него здоровье поправилось, и Ройле уже охотиться на целый день уходил. Засек наши костры и по кустам подкрался. Увидел, что свои, вылез и объявился. Вот Небесами тебе клянусь: я так ему рад был, что хохотал, как дурачок.
— Я сам готов быть хохотать, когда вас увидел, — дрогнувшим голосом сказал Каэрвен. — Ведь сколько воинов домой не вернулось.
— Ничего, бабы еще нарожают, что им делать-то! — фыркнул Дикий, оглядываясь на ползущую вереницу людей. — Для чего война нужна? Чтобы мужчины мужчинами были и чтобы кровь друг друга проливать. Чего уж лучше, чем в бою лечь? Не от старости ж помирать, когда уж ни зубов нет, ни на бабу не залезешь.
— А вы не знали, что происходит в Тамвроте? — спросил Каэрвен.
