Земля поддавалась легко. Выкопанный грунт отбрасывался в сторону. Ожидая увидеть нечто чудовищное, Павлов приказал отвести лейтенанта подальше. Волочась на скошенных ногах, Костя безвольно повиновался. Два медика подхватили под руки, а сам Костя рыдал, теряя последние силы. Воля и разум покинула отважного сыщика. В каких передрягах он только не был, но потеря жены с грудным сынишкой обрушилась на него раздирающей душу катастрофой.
И, когда последние комья земли были выброшены наружу, Виктор Иванович Павлов, ожидая чего угодно, только не этого, вдруг с исступлением заорал:
— Пусто!
Наступил миг тишины.
— Пусто! Костя, сынок мой! Тут пусто! Могилы… — он захлебнулся от радости. — Могилы… они пустые!
Что происходило дальше, потрясенный лейтенант Сарычев едва помнил. Уже готовый наложить на себя руки вопреки всему своему мужеству, услышав крик своего начальника, он, как лунатик, покачиваясь, двинулся к источнику звука. В голове пульсировала одна только мысль: Оля, сынишка…
А когда подошел, тупо уставившись на пустые ямы, повалился с ног, скошенный сердечным ударом. Павлов подхватил, тут же принялся тормошить, закричав прямо в ухо:
— Слышишь меня, сынок? Могилы пустые. Здесь нет никого. И никогда не было!
Костя, едва не вырвав под себя, отрешенно блуждал взглядам по вырытым кучам земли.
Кто-то из милиционеров, отбросив лопату, извлек наружу небольшую коробку. Присыпанная подземным грунтом, она передалась по рукам майору. Обычная жестяная коробка из-под леденцов, которую можно было купить в магазине. Предмет был настолько неуместным в раскопанных ямах, что Павлов сразу раскрыл крышку.
А когда перевернул вверх дном, изнутри выпал очередной листок бумаги. Обхватив Костю за плечи, чтобы тот не вырывался броситься в ямы, Виктор Иванович прочел:
«Уныние — шестой грех Библейского писания. Пусть на твою голову и голову твоего щенка-лейтенанта падет эта страшная кара! Теперь вы будете в унынии, пока не найдете жену и сына Сарычева. Пусть этот грех свалится на вас с небес! Я его уже искупил. Теперь слово за вами, милицейские собаки!»
Ни подписи, ни пояснений. Почерк был тем же.
— Они живы, Костя! — потряс запиской майор. — Твои Оля с Витей живы!
Лейтенант уставился на клочок бумаги бессмысленным взглядом. Потом глаза его округлились, он жадно вырвал из рук, впился взглядом в неровный почерк.
— Пока не найдете жену и сына Сарычева… — прочитал он, повторяя написанное. — О, господи! Оленька… сынишка!
Костя вскочил на ноги. Воздел к небесам руки. Хлынул поток счастливых слез. Отважный лейтенант не стеснялся плакать от радости. Вокруг суетились милиционеры, устанавливая следы подошв и прочих улик. Павлов обнял друга, приговаривая:
— Самое страшное уже позади, мальчик мой. Теперь мы знаем, что они живы. И похитил их тот самый мерзавец-фанатик, возомнивший себя Искупителем грехов. Но, назло ему, мы не будем впадать в уныние, ведь верно?
— Я… я, т-товарищ майор… ох, как же я испугался, — впервые заговорил лейтенант, постепенно отходивший от шока. — Эт-ти могилки… они… я думал уже…
— Знаю, Костя, знаю. Не только ты испугался. Мне самому пора было в кардиологию от приступа сердца. Но теперь у нас есть записка.
Виктор Иванович осекся.
— Не бог весть, какая подсказка, но могилы пусты, а значит — будем искать!
В это время из-за соседних рядов покосившихся крестов послышались три выстрела:
БА-ААМ! БА-ААМ! БА-ААМ!
И следом уже в ответ из другого оружия:
БА-ААХ! БА-АХХ!
Первые три по звуку были не из пистолетов милиции. А вот ответные прозвучали из табельного оружия сотрудников оцепления. Павлов мигом вскочил.
БА-АММ! — еще один выстрел из незнакомого пистолета.
БА-ААХХ! БА-ААХХ! — ответили выстрелами из-за кустов.
Все ринулись на источник звуков. Впереди Костя, за ним Павлов, следом сотрудники, что копали могилки. По рациям прокатились позывные:
— Первый, первый — вызывает четвертый! Прием!
Майору кинули трансивер:
— Слушает вас Первый!
— Разрешите доложить, товарищ майор?
— Докладывай, Четвертый! Откуда выстрелы?
— Задержали подозреваемого. Сейчас ведем к вам.
Из-за оград старых могил, проросших бурьяном лет тридцать назад, из-за стены деревьев вышли три милиционера группы оцепления. В их цепких руках извивался в наручниках какой-то молодой человек, покрывая сотрудников отборным матом:
— Паскуды! Твари! Какого хрена меня связали?
Костя подскочил первым.
— Кто такой?
Тот лишь плюнул ему в лицо, захохотав диким смехом:
— Хр-ррр… тьфу-у! Собака паршивая!
Его безумные глаза, налитые кровью, источали ненависть.
Костя схватил за грудки, не обратив внимания на плевок:
— Это ты покупал сладкую вату моей Оле?
— Кому? — издевательски заржал незнакомец. — Той шлюхе с коляской?
Сарычев с развороту впечатал кулак в зубы хохотавшего. Его переломило пополам, сложило вдвое как книжку. Майор перехватил второй удар Кости.
— Пусть сначала ответит, зачем стрелял.
Безумный взгляд незнакомца обрел осмысленность. Брызжа кровью и выбитым зубом, прохрипел:
— Жаль я не закопал твою подстилку вместе с младенцем! Указаний не было. А так бы потешился напоследок!
