– Моего разряда, – повторила я.
– Что по сути есть вежливое наименование для женщины, разодетой как головорез, покрытой татуировками, как культист, владеющей револьвером размером больше собственной головы и смердящей птичьим дерьмом, да.
– Так, ладно, это попросту нечестно. – Я ткнула большим пальцем назад, в сторону большого загона. – Я оставила птицу вон там, в стойле, так что никак не могу смердеть. От меня в худшем случае может нести. А во-вторых, какого хера ты мне втираешь, что крупнейший фригольд в Шраме не принимает гостей?
– Я не сказал «гостей», – стражник поднял палец. – Я сказал «гостей твоего разряда». Если пожелаешь, могу использовать такие слова, как «негодяи», «нежелательные личности» и «неприятности для общества». – Он скользнул взглядом по крови на моей рубахе и Какофонии на бедре. – Хотя, впрочем, для лично твоего разряда придется изобрести слова покрепче.
Я сдержала порыв показать ему свой личный разряд и всего лишь вздохнула.
– Слушай, я здесь не для того, чтобы чинить беспорядки. Просто хочу ванну и стакан чего-нибудь горячительнее воды, и все это желательно таких размеров, чтобы я могла в них потеряться. – Я похлопала Какофонию по рукояти, не обращая внимания на его клокочущий жар. – А эта штука, торжественно даю слово, ни разу не покинет кобуры.
– Твое слово.
– Ага, мое.
– Неужели то, чем люди обмениваются, когда у них нет денег или…
Я сощурилась.
– То, что я даю, когда могла бы очень легко прострелить кому-то башку в кашу и сообразить из нее самогону, но решила так не поступать, потому что вот такая я до хера хорошая.
– Именно тот разряд, которого мы пытаемся здесь избежать. – Стражник опасливо осмотрелся. – Слушай, это ведь не я тут решаю. В городе растет напряжение. Два-Одиноких-Старика предпочитают свести количество взрывоопасных элементов к минимуму, пока все не успокоится.
Мое внимание привлек топот сапог. Я глянула в сторону как раз когда мимо пары стражников, безо всякого осмотра их пропустивших, промаршировал строй революционеров со штык-ружьями на плечах и пылью на мундирах.
– Так, и что это тогда за херь? – Я очень хотела сопроводить вопрос жестом, что было бы невежливо, поэтому сей жест достался строю солдат. – Значит, взрывоопасных элементов в городе тебе не надо, но ребяток с ружьем вместо члена ты радостно пропускаешь?
Стражник потер висок.
– Никто, даже Два-Одиноких-Старика, не способен удержать армию. Я же, тем не менее, способен удержать одного смердящего, – он умолк, – мои извинения, то есть изгоя, от которого несет.
– Дерьмо из-под птицы, – выплюнула я. – Что у них такого, чего нет у меня?
Стражник моргнул.
– Тысячи солдат, невероятная огневая мощь и рубахи, не залитые кровью.
– И все?
Я полезла в сумку, достала сверток льна. Встряхнула рубаху, которую столь щедро пожертвовал мне Деннек. И под слабые возмущения стражника, которые затем переросли в сильные возмущения всех стражников поблизости, мигом стянула свою, окровавленную, и швырнула на землю.
Негодование продлилось недолго. Я быстро справилась и натянула рубаху Деннека. Та оказалась мне слишком велика – забавно, парнишка совершенно не казался крупным, – поэтому я закатала рукава и подвязала полы. А потом указала на свою новенькую, чистенькую и ничуть не пропитанную кровью одежку.
– А теперь?
– Теперь у них есть тысячи солдат, невероятная огневая мощь и рубахи по размеру. – Стражник вздохнул и покачал головой. – Будьте так любезны, мадам, уходите. Никто здесь не хочет, чтобы дело приняло скверный оборот. – Он уставился на меня на мгновение. – Более скверный, если уж на то пошло.
Может, я просто слишком долго – даже не припомню сколько – провела в седле без сна. Может, это Какофония прожигал дыру мне в бедре. Или, может, это был свет, который упал на лицо стражника, чистенькое и холеное, так и напрашивающееся на пару-тройку дырок.
– Вы, наверное, и не хотите. – Моя рука скользнула к Какофонии. Он нетерпеливо вспыхнул. – А я вот, представь, считаю, что скверный вид – это хорошо.
Зря.
Я сперва почуяла, а потом и услышала тетиву. На воротах возникли три арбалета, нацелившие в меня черные болты. Не шевельнув рукой, я перевела взгляд на стражника, который одарил меня невыносимо самодовольной ухмылкой.
– Самый скверный исход – это грязь, которую твой труп оставит на дороге, – произнес он. – Но прошу, если не ради собственного растраченного попусту достоинства, то ради несчастного страдальца, которого мы заставим все это убирать.
От любого другого напудренного стражника с дерьмом вместо мозгов я бы давным-давно ушла. Но конкретно этот напудренный стражник с дерьмом вместо мозгов и с остроумными шпильками вроде этой заставлял меня изо всех сил сдерживаться, чтобы не снести его голову и разгребать последствия.
Впрочем, если меня пристрелят, его самодовольство распухнет до невозможных размеров. Даже если я успею снести ему голову. Поэтому я убрала руку с Какофонии, а потом развернулась на пятке и затопала прочь.
