К этому времени фон Юнгинген отдал приказ гросс-комтуру Куно фон Лихтенштейну вводить свои двадцать знамен против основных польских линий. Смоленские бойцы стали пятиться, отходя к полякам, которые, сотрясая копьями, протяжно пропели отчий гимн «Богородица, возрадуйся!» и поспешили на помощь своим.
Гуннар тем временем беспощадно искромсал с десяток русичей, свалил знаменосца и забрался на его коня. Затем он сулицей сбил другого всадника и подвел его лошадь к Гектору. На благодарности времени не было, ибо Пес только и успевал раздавать подарки своей булавой на цепи. Теперь он уже навострился не чувствовать ударов: прусс представил свое тело камнем, а все вражеское орудие – сосновыми колючками.
Уложив твердой рукой пятнадцать человек, серый брат вдруг вспомнил, о чем перед боем ему сказал Бэзил. Сражаться будет гораздо легче, если на мгновение опережать врага, а для этого надо знать его следующий ход. Но залезать кому-то в мысли и разбираться в деталях времени не было – тогда он пошел другим путем.
Гектор сначала выбирал какого-нибудь одного противника и четко выделял его из общей массы. После этого он как бы мысленно замедлял все его движения, чтобы становилось видно, какое действие воин собирается предпринять. К примеру, если начинает шевелиться бедро, значит, врагу нужно сделать шаг, а если плечо – то замахнуться. Эта уловка помогла ему разить людские надежды на выживание с утроенной силой и скоростью.
Тем не менее кольчуга прусса в нескольких местах разошлась, поскольку не являлась частью тела. Притом, пока он пытался понять, как избежать урона, ему разбили колено и оцарапали ключицу. В какой-то миг Псу показалось, что он мог без брони, с голыми руками встать хоть против всей польско-литовской армии. И все же он хорошо понимал, что привлечет ненужный интерес и многочисленные вопросы после. Поэтому Гектор делал все возможное, чтобы избежать лишнего внимания к своим способностям и дару спасаться от ранений.
Смоленский князь, брат Ягайло, Симеон Ольгердович, рослый, с кудрями до плеч, в чешуйчатом панцире с изображением архангела Гавриила на табарде[101], рубился не жалея сил. Успевая в испуганном ржании коней, свисте копий и звоне железа отдавать приказы своим людям, князь сошелся в смертельном поединке с трапиером ордена Альбрехтом фон Шварцбургом. Отражая натиск русичей, Пес и Гуннар, сражавшиеся спина к спине, не могли видеть, как едва живой от проникающего ранения в живот оруженосец Шварцбурга перед смертью успел передать хозяину новый щит.
Этот спасительный жест пришелся как раз кстати, ибо Симеон своим тяжелым кончаром[102] со всей силы саданул противнику по предплечью, расколол тому наруч и выбил старую защиту. Но держать перебитой рукой тяжелый щит вице-маршал уже не смог, чем и воспользовался князь. В тот же момент он крутящим движением загнал свое оружие точно в место соединения пластин брони тевтона. Главный интендант ордена захрипел, из горла потекла кровавая каша и, сраженный, он упал на землю.
В искусстве фехтования гросс-комтуру фон Лихтенштейну, рыцарю, особо приближенному к самому Первосвященнику, равных воистину не было. Казалось, он с закрытыми глазами мог, держа оружие левой ногой, отбиваться от десятка окруживших его неприятелей. Человек не успевает так быстро моргать, как Куно успевал отделить три головы от трех тел. Меч был продолжением его руки, а конь – продолжением ног.
Куно лично срубил древко штандарта Пржемысльского воеводства – желтого орла на синем поле. Сам же воевода, круглолицый бородатый толстяк с блестящими глазами, такому исходу дел отнюдь не обрадовался и, вскинув длинный топор, развернул лошадь в сторону гросс-комтура. Через полминуты воеводе нечем уже было держать ни оружие, ни поводья – обе его руки, как по волшебству, вмиг отпали от туловища. Изумленное выражение лица так и застыло на отрубленной голове.
Незаметно для себя прусс и Гуннар оказались в самой гуще битвы, где сцепились свежие силы гросс-комтура и польского короля. Схватка достигла своей кульминации – в сражение ввязался весь цвет польского рыцарства. Поднявшийся вдруг ветер, как незримый союзник солдат Владислава, сердито всколыхнул пучки сена, которые поляки привязали к плечам, чтобы их легче узнавали свои. Пыль, взбитая копытами, треск ломающихся копий и стоны раненых у одних вызывали яростное стремление к поединку, а у других, наоборот, страх и бессилие. Для многих с той и другой стороны эта битва стала первой проверкой их внутренней и внешней силы. Расслабляться нельзя было ни на секунду: страшный удар клевцом или моргенштерном[103] мог моментально оборвать доблестную жизнь зазевавшегося вояки.
