— Успокойся, — шепчешь ты, вытирая большим пальцем слезы, что градом текут по его щекам, — Ты же, йопти, ебучий гений, — стараешься, чтобы твой голос звучал как обычно холодно и с насмешкой, — тебе всего лишь надо немного отдохнуть, а затем ты войдешь в виртуалию и разъебешь там всех нахуй, верно?
— Угу… — вновь выдавливает насекомое из себя, подаваясь навстречу твой руке и внезапно обнимая тебя, утыкаясь лицом куда-то в район живота, — Но как я могу отдыхать, когда мама в больнице? И из-за кого? Из-за меня же! Во всем виноват только я!
— Прекрати, — раздраженно обрываешь ты его жалобы, — Не веди себя как тряпка, иначе я окончательно в тебе разочаруюсь, — шипишь ты.
— То есть… сейчас ты еще разочарован не до конца? — поднимает он на тебя серые наполненные слезами, но при этом все такие же хитрые глаза. Так… стоп… Притормози-ка, насекомое!
— Я… я этого не говорил, — хрипишь ты, чувствуя подвох. Эта сука не так проста!
В ответ на твои слова, серое чудо заливается новой порцией слез.
— Зуо, ты ведь совсем меня не любишь, зачем ты здесь, — судорожно вздыхая, шепчет он, обдавая твой живот горячим дыханием, которое ты ощущаешь даже сквозь тонкую ткань футболки Яна. Ты же в этот момент понимаешь, что попал и конкретно. Неужели, не смотря на все это, маленькое чудовище решило давить на жалость и тем самым вытянуть из тебя признание? Нет-нет-нет, он же беспокоится о своей матери и совсем не соображает, что говорит.
— Или, может, не так уж ты ко мне и равнодушен? Ты говорил, что я тебе нравлюсь… только нравлюсь? — он снова начинает буравить тебя этим взглядом заплаканных глаз, из-за которого тебе хочется сейчас же отойти от него подальше, а может, и вовсе убежать из комнаты. Погодите-ка… ведь он этого и добивается! Точно, он хочет поставить тебя в такую ситуацию, при которой ты бы не захотел оставаться рядом с ним. А как только ты уйдешь, это тупоголовое гавно тут же залезет в виртуалию, и больше этот свет ни Лиса, ни глупого Тери Фелини не увидит. И тут тебе в голову приходит до жути дурацкая идея. Вместо того, чтобы отойти от него, ты сам наклоняешься к насекомому ближе и шепчешь то, что, как раньше думал, скажешь лишь под страхом смерти:
— Может быть, и не Только, — ухмыляешься ты, наблюдая, как его заплаканное лицо тут же вытягивается от подобного заявления, — Может быть, это любовь? — спокойно продолжаешь ты, окончательно добивая насекомое.
— Это… — хнычет он, начиная судорожно стирать с лица вновь катящиеся по щекам соленые капли, — Это жестоко! — бросает он, шумно вздыхая и пытаясь успокоиться, что, впрочем, у него получается слабо. — Ты говоришь мне все это лишь потому, что мне плохо, а не потому, что это правда! — кричит он, отталкивая тебя от себя и вскакивая на ноги, — Больше не прикасайся ко мне! Ты… да я… да я тебя ненавижу, слышишь?! Ты мне не нужен! Мне просто было интересно, долго ли продержится придурковатый идиот, который Якобы ни в кого не влюбляется. Хороший был эксперимент… но мне надоело… ты мне надоел… Убирайся, сейчас же! Видеть тебя не хочу, ясно тебе? Я сказал, Вон!
Истерика.
Интересно, и почему тебя совсем не трогают все те гадости, что он говорит? Наверное, от того, что когда как произносит он столь громкие фразы, он выглядит таким несчастным, словно его же самого эти слова в первую очередь и задевают. Несчастное, слабое насекомое.
Он беснуется, продолжает кричать, хватает что-то со стола и кидает в тебя. Впрочем, ты легко уворачиваешься от предмета, при этом делая шаг в его сторону. Насекомое с неприкрытой паникой шарит взглядом по комнате в надежде сбежать от тебя, но и сам прекрасно понимая, что выхода нет. Насколько бы он не был умен, сейчас, когда на него идешь ты, бегство его не спасет.
— Пожалуйста, просто отстань от меня. Дай мне сделать то, что я хочу.
— Обломись, — ухмыляешься ты, прижимая его к столу и слегка нависая над ним. Он дрожит, ты даже не знаешь, от страха перед тобой или, быть может, от злости за то, что ты не даешь ему свободы действий, но вся эта ситуация безумно тебя возбуждает.
— Не трогай меня! — шипит он, — Думаешь, пока в моей семье такое горе, я буду свободно трахаться с тобой?
— Захочу — будешь, — киваешь ты, бесцеремонно пытаясь стащить с него не по размеру большую футболку. Он сопротивляется и мешает тебе, и все это приводит лишь к треску рвущейся ткани, и его футболка превращается в кучу лоскутов, которые падают на пол.
— Неужели ты совсем не понимаешь, как мне плохо?
— Понимаю…
— Тогда как ты можешь так со мной поступать?!
— Именно потому что я тебя понимаю, я могу поступать так, как мне заблагорассудится.
— Это бесчеловечно! — вскрикивает он, но ты его не слушаешь, просто разворачиваешь спиной к себе и заставляешь его лечь животом на стол, сметая с него карандаши, какие-то тетради и магниты. На пол летит даже настольная лампа. Ты же, прижав насекомое к холодной глади стола, спускаешь его шорты вместе с трусами до колен и ложишься на него, прижимаясь к его обнаженному и такому горячему телу.
