Я слышала так много рассказов о Вере, что она казалась мне почти сказочным персонажем — кем-то, кого я никогда не ожидала встретить. Ладони вспотели, сердце бешено колотилось в груди. Потому что я собиралась встретиться с ней, правда? Я собиралась встретиться с последним недостающим фрагментом пазла моей тёти.
Я глубоко вздохнула и пробежалась глазами по панели домофона. Имена были размыты, почти неразборчивы. Я прищурилась, чтобы хоть как-то различить цифры, и нажала на кнопку вызова 3А.
Спустя мгновение раздался тихий голос:
— Алло?
— Здравствуйте… Простите за беспокойство. Меня зовут Клементина Уэст, и у меня письмо, которое вы отправили моей тёте. — Потом, чуть тише: — Аналии Коллинз.
Ответа не было так долго, что я уже подумала, что он и не последует, но затем голос сказал:
— Поднимайся, Клементина.
Дверь с лёгким жужжанием отперлась, и я сказала подругам, что вернусь через минуту.
Затем я глубоко вдохнула, собралась с духом и вошла в здание.
Идти к Вере было всё равно что снова вскрывать рану, которую я зашила полгода назад, но я должна была это сделать. Я знала, что должна. Если они с моей тётей поддерживали связь столько лет, почему Аналия никогда об этом не упоминала? Если они остались подругами, почему это не сработало? Я думала, что Аналия порвала с Верой, как и со всем, что любила, но боялась разрушить. Но, похоже, в ней было больше тайн, чем я думала. Вещей, которые она прятала. Которые никому не показывала.
Раньше я хотела быть как моя тётя. Я считала её смелой, дерзкой, и хотела выстроить себя так же, как она выстроила себя. Она дала мне разрешение быть дикой и свободной, и мне хотелось этого больше всего на свете. Но после её смерти я отвернулась от этого. Я не хотела быть похожей на неё, потому что мне было больно.
Мне всё ещё было больно.
И теперь мне предстояло сказать это ещё кому-то. Кому-то, кто любил Аналию настолько, что продолжал писать ей письма тридцать лет спустя. Сказать именно то, чего я сама больше всего боялась услышать.
Я остановилась у двери 3А и постучала.
Моя тётя рассказывала мне, как выглядела Вера, но, когда дверь открылась, меня тут же поразило, насколько сильно она напоминала Аналию. Высокая и худая, в блузке цвета жжёного апельсина и удобных брюках. Её светлые волосы с проседью были подстрижены очень коротко, а лицо казалось резким для женщины под семьдесят.
— Клементина, — сказала она и неожиданно крепко меня обняла. Её руки были тонкими, но объятие оказалось удивительно сильным. — Я так много о тебе слышала!
Глаза защипало от слёз, потому что я получила ответ на свой вопрос — была ли это случайность или ещё одна строка в долгом, многолетнем разговоре. И это было второе.
Аналия поддерживала с ней связь. И они говорили обо мне.
Она пахла апельсинами и свежевыстиранным бельём, и я обняла её в ответ.
— Я тоже много слышала о вас, — пробормотала я в её блузку.
Спустя мгновение она отпустила меня, положила руки мне на плечи и внимательно посмотрела из-под очков в тонкой оправе.
— Ты так на неё похожа! Почти как две капли воды.
Я слабо улыбнулась. Это было комплиментом?
— Спасибо.
Она отошла в сторону, приглашая меня внутрь.
— Проходи, проходи. Я как раз собиралась сварить кофе. Ты пьёшь кофе? Должна пить. Мой сын делает лучший кофе…
Но моя тётя упустила один важный момент: у Веры был лёгкий южный акцент, а её квартира была заставлена фотографиями маленького южного городка. Я не стала внимательно их разглядывать, просто прошла в гостиную и села, а Вера тем временем приготовила нам по чашке кофе и устроилась рядом.
Я чувствовала себя немного оцепеневшей, словно всё происходило не со мной. Я столько лет слышала истории об этой женщине по имени Вера, а теперь она сидела передо мной.
Это была та самая женщина, которую Аналия любила настолько, что предпочла её отпустить.
— Я всё ждала, когда смогу с тобой встретиться, — сказала Вера, усаживаясь рядом. — Но это неожиданно. Всё в порядке?
В ответ я полезла в сумку и достала её письмо. Оно немного помялось, застряв в кошельке, но я разгладила его и протянула обратно.
— Простите, — сказала я, потому что не знала, с чего ещё начать.
Она нахмурилась, беря в руки нераспечатанное письмо.
— Ох, — прошептала она, и в глазах появилось понимание. — Она…
Есть вещи, которые трудно сделать — сложное деление без калькулятора, марафон на сто километров, успеть на пересадку в Лос-Анджелесе за двадцать минут, но это было несравненно сложнее. Подобрать слова, заставить себя их произнести, научить рот формировать их… научить сердце их понимать.
Я бы не пожелала этого никому.
— Она ушла, — выдавила я, не в силах поднять на неё взгляд, изо всех сил стараясь держать себя в руках, не дать себе распасться. — Примерно полгода назад.
Она резко вдохнула, сжала в руках письмо.
— Я не знала, — тихо сказала она. Опустила взгляд на письмо, затем снова посмотрела на меня. — Ох, Клементина.
Она потянулась ко мне и крепко сжала мою руку.