— Не могу сказать. Думаю, она всегда немного боялась, что хорошее однажды закончится. А мы были чем-то хорошим, — сказала она с таинственной улыбкой, проводя большими пальцами по восковой печати на письме. — Я никогда больше никого так не любила, как её. Мы поддерживали связь через письма, иногда раз в два месяца, иногда раз в два года, рассказывали друг другу о жизни. Я не уверена, жалела ли она когда-нибудь, что отпустила меня, но мне хотелось бы… мне хотелось бы бороться за нас немного сильнее.
— Я знаю, что она думала об этом, — ответила я, вспоминая ту ночь, когда моя тётя рассказала мне всю историю. Как она плакала за кухонным столом. — Она всегда жалела, что всё так закончилось. Но, думаю, она боялась… потому что… квартира, сама понимаешь. То, как вы встретились.
Её губы тронула лукавая улыбка.
— Она так боялась перемен. Боялась, что мы отдалимся друг от друга. Она не хотела разрушить то, что у нас было, поэтому сделала то, что умела лучше всего — сохранила это для себя. Эти чувства, этот момент. Я так злилась на неё, — призналась Вера. — Годы. Годы я была на неё зла. А потом перестала. Такой она была. И я любила её всю, со всеми её недостатками. Это был её способ жить, и он не был только плохим. В нём было много хорошего. Воспоминания… хорошие.
Я заколебалась. Как они могут быть хорошими, если она нас оставила? Если последнее, что у нас от неё осталось, — вкус лимонных леденцов?
Вера сжала мою руку.
— Воспоминания хорошие, — повторила она.
Я закусила губу, чтобы она не задрожала, и кивнула, смахнув слёзы тыльной стороной ладони.
Кофе, который она принесла, давно остыл, и ни одна из нас так и не притронулась к нему.
Телефон завибрировал. Я была уверена, что это Дрю и Фиона, беспокоящиеся, в порядке ли я. Наверное, мне действительно пора было вернуться к ним.
Я обняла Веру и поблагодарила за то, что она поговорила со мной о моей тёте.
— Приходи, когда захочешь. У меня историй хоть отбавляй, — сказала она и проводила меня к двери.
Теперь, когда голова больше не кружилась, я обратила внимание на фотографии, выстроенные вдоль коридора.
Вера была почти на всех снимках, рядом с двумя детьми разного возраста — мальчиком и девочкой, оба с копной рыжеватых волос. Иногда они были совсем малышами, иногда подростками. Рыбачили на озере, стояли на сцене выпускного из начальной школы, сидели на коленях у улыбающегося старика. Оба очень походили на Веру. И в этих фотографиях не было никого, кроме них троих.
Но я не могла отвести взгляд от мальчика — с его ямочками на щеках и светлыми глазами.
— Моя младшая называла нас Тремя мушкетёрами, когда была маленькой, — сказала Вера, заметив, куда я смотрю. Голос её будто донёсся до меня через длинный тоннель. Она указала на фотографию красивой молодой женщины в свадебном платье рядом с тёмноволосым мужчиной. — Это Лили, — сказала она, а потом жестом показала на фото, где было лицо, которое я знала слишком хорошо.
Молодой мужчина с кривоватой, заразительной улыбкой, с бледными, яркими глазами и завитками рыжих волос, в цветастом фартуке, готовящий что-то у плиты, покрытой следами долгих лет использования. Рядом с ним стоял пожилой человек, ниже ростом, со сгорбленной спиной, в похожем фартуке, на котором было написано: Я не старый, я хорошо приправленный. Его глаза были такого же светлого серого оттенка.
Я смотрела на снимок с горьким восхищением.
— А это Айван, — продолжила Вера, — с моим покойным отцом. Айван очень его любил.
— Ох, — мой голос был крошечным.
Она улыбнулась.
— Он открывает ресторан в городе. Я так горжусь им. Но в последнее время он сильно переживает… Иногда мне кажется, что он делает это не потому, что любит, а из-за дедушки.
Я смотрела на фотографию человека, которого знала — Айвана с его кривоватой, заразительной улыбкой.
Снимок, должно быть, был сделан как раз перед его переездом в Нью-Йорк.
И вдруг что-то во мне щёлкнуло.
Из всех перемен, произошедших за эти семь лет, самой заметной была перемена в его глазах. На снимке в них читалась безудержная радость.
И я задумалась… в какой момент она исчезла?
— Может, ты когда-нибудь его встретишь, — добавила Вера, подмигнув. — Он очень красивый.
— Да, — согласилась я, а потом снова поблагодарила её за то, что она позволила мне поплакать у неё на плече.
С последним объятием я вышла и встретила своих друзей на улице.
— Тебе срочно нужно выпить, — объявили они почти одновременно.
Они даже не представляли, насколько.
Всю оставшуюся неделю я пыталась понять, как могла не заметить знаки.
Не то чтобы это было очевидно. Вспоминая теперь, Айван говорил, что Аналия была подругой его матери, но я никогда не спрашивала её имени. И если задуматься, было вполне логично, что моя тётя предложила пустующую квартиру ребёнку кого-то, кого знала. Не просто знала, а знала очень хорошо.
Сомневаюсь, что Айван знал об их истории так же, как и я не знала. Он бы точно упомянул об этом.
А знала ли квартира, кто такой Айван? Именно поэтому она свела нас вместе на этих пересечениях дорог?