В Гренландии мы прошли участок маршрута от траверса Готхоба до ледника Гумбольдта протяженностью около 1800 километров без всякой поддержки, и это было нелегко, особенно для собак — корма явно не хватало, — и это при том, что и погода, и поверхность нам благоприятствовали. Здесь же возникло опасение, что после Южного полюса поверхность окажется рыхлой и тяжелой для собак, особенно с такими тяжелыми нартами, поэтому этот вариант мог рассматриваться только в самом крайнем случае. Мысли о каждом из этих непростых по-своему вариантах настойчиво вертелись у меня в голове, пока я шел впереди на лыжах, составляя в уме телеграмму в адрес руководства советской антарктической администрации, от решительных действий которого сейчас зависела судьба всей экспедиции. Погода была на редкость хорошей. Ветер ослабел и дул именно с такой силой, которая была необходима, чтобы поддерживать необходимый тепловой баланс быстро разогревающегося от солнца и бега тела. Скольжение было хорошим, и мы двигались достаточно быстро, несмотря на продолжающиеся заструги. Во второй половине дня отрыв между мной и собаками увеличился до 300–400 метров, но видимость была превосходной, они хорошо меня видели и шли следом, однако, когда я остановился в 6 часов и стал поджидать упряжки, то с удивлением заметил, что упряжка Джефа, шедшая первой, остановилась и не собирается приближаться ко мне — более того, Джеф стал даже распрягать нарты. Остальные упряжки тоже остановились. По всему было видно, что из каких-то одному ему ведомых соображений Джеф решил остановиться именно там, хотя раньше в подобных случаях мы всегда собирались вместе.
Мне ничего не оставалось, как вернуться назад. Когда я подъехал, Этьенн уже начал ставить палатку. «Не переживай, — сказал он мне, очевидно заметив мое несколько возбужденное состояние. — Собаки очень устали». Это замечание было уже лишним, ибо, возвращаясь назад в самом свирепом расположении духа, поскольку считал, что при такой погоде и по такой поверхности можно было бы пройти еще 10 минут, я по мере приближения к упряжкам уже совершенно успокоился, согласившись с тем, что главное для нас — это, конечно, собаки и их самочувствие. Я мог упражняться в скорости бега на лыжах как мне угодно, а собак надо было поберечь, и поэтому уже мысленно согласился с решением Джефа и, заметив, что он сам расстроен всем случившимся, решил завтра успокоить и его. А пока надо было ставить палатку, тем более что прошли мы сегодня 25,5 мили, а этого было вполне достаточно, чтобы подумать об отдыхе не только для собак, но и для себя.
Во время радиосвязи узнали, что Москва подтвердила готовность сброса горючего на Полюс в начале декабря, взяв на себя урегулирование всех связанных с этим политических вопросов. Эта новость, разумеется, улучшила наше настроение, и пока отпала необходимость в отправке телеграммы, над текстом которой я размышлял сегодня утром. Лагерь в координатах: 83,1° ю. ш., 85,0° з. д.
Заструги, преградившие нам дорогу сегодня утром, как только мы вышли на маршрут, были настолько высокими и частыми, что мне пришлось изменить курс, с тем чтобы обойти их так, как и видневшиеся прямо по курсу ледяные разломы.
Мили две мы двигались на запад. Солнце тем временем скрылось и контраст стал пропадать, а скорость продвижения упала еще больше. К обеду совершенно неожиданно для себя попали в район гигантских, шириной до 50 метров, трещин. Откуда они здесь, где нет ни гор, ни других заметных перепадов рельефа, неясно. Возможно, что эти разломы были обусловлены неровностями коренного ложа ледника. Осторожно прощупывая снежную поверхность моста, покрывающего тресну, я перебрался через нее и дал знак упряжкам. Пришлось пересечь одну за другой восемь трещин примерно одинаковой ширины. Убедившись, что последняя трещина пройдена, мы устроились на обед. Сидели рядом с Джефом. Я спросил его: «Ну как, во сколько сегодня остановимся?» Джеф, как всегда, невозмутимо ответил: «В 6 часов!» Я сказал, что вчера остановился как раз в 6 часов, но, как мне показалось, до спального мешка идти было далековато… Тогда Джеф повернул ко мне голову, украшенную огромными марсианскими очками, скрывавшими глаза (эти очки Джеф не снимал даже во время обеда из-за сильной чувствительности глаз к солнечному свету — бедняга начинал неистово чихать, как только яркий солнечный свет попадал ему в глаза), и пояснил: «По моим часам!» Я решил на всякий случай держаться поближе к упряжкам.
