Ветер усилился до 25 метров, а в порывах до 30 метров в секунду. Мы с Уиллом наметили место для палатки, но в результате борьбы с ветром палатка сама выбрала более подходящее с ее точки зрения место и, прижатая к снегу всеми восемью туго натянутыми веревками, на нем успокоилась. Место это оказалось удачным, так как находилось всего в пяти метрах от палатки Жана-Луи и Кейзо — мы отчетливо ее видели даже через плотный белый занавес летящего параллельно земле снега. Палатка Джефа была тоже недалеко, метрах в пятнадцати, но едва-едва проглядывала сквозь метель. Такое необычно близкое расположение палаток было особенно удобным сегодня, когда мы собирались праздновать день рождения в нашей палатке, и ребятам предстояло возвращаться домой затемно и при плохой видимости. После установки палатки я отправился к Этьенну на радиосвязь. Прохождение сегодня было хорошим, и мне удалось отослать несколько ответных телеграмм.
Пригласив ребят в свою палатку на 8.30, я выбрался наружу. Стемнело, ветер неиствовал, особенно в узеньком коридоре между двумя нашими палатками так, что до дверей добрался с трудом. В палатке, несмотря на всю кажущуюся ненадежность ее тонких стенок, было очень тепло и уютно. Горели две свечи (по случаю праздника — обычно мы обходимся одной), Уилл колдовал у примуса, в воздухе стоял чрезвычайно аппетитный и непривычный аромат, напоминающий домашний запах, который обычно бывает на кухне, когда Наташа печет пироги. С наслаждением вдохнул этот уже начинающий выветриваться из памяти аромат. О непогоде напоминали только подрагивание стенок палатки да разбойничий свист ветра в оттяжках. Уилл открыл небольшую, стоявшую на примусе кастрюльку, и я увидел аппетитные тосты с сыром — еще один сюрприз ко дню рождения. Обжигая пальцы, я взял ароматный, подрумяненный ломоть хлеба и надкусил его, осторожно ловя языком свисающие с него по краям желтые горячие и тягучие ручейки сыра. Вкус оказался божественным. Пока не пришли ребята, решили с Уиллом немного обозначить праздник с помощью этих чудесных тостов и бутылочки армянского коньяка. Но профессора не проведешь (сказался, по-видимому, опыт, накопленный им во время общения с нашими полярниками на острове Кинг-Джордж) — едва лишь коньяк окрасил стенки наших бокалов в благородный золотисто-медный цвет, как мы услышали прорывающийся сквозь шум ветра голос Дахо: «Джентльмены, могу ли я войти?» Вместо ответа я распахнул дверь и помог нашему первому гостю забраться в палатку. Профессор снял моментально запотевшие очки и на какое-то время потерял ориентацию в полумраке палатки. Чтобы побыстрее придать его зрению необходимую остроту, я предложил ему золотисто-медного напитка. Кружку, по установившейся у нас традиции, каждый гость должен был приносить с собой — она служила своеобразным паролем. На этот раз все оказалось в порядке, и скоро все три наших кружки столкнулись в едином порыве. Профессор сел рядом со мной, и я смог рассмотреть его повнимательнее. Не удивляйтесь, дорогой читатель, эта возможность посмотреть друг на друга, поговорить по душам представлялась нам крайне редко — последний раз это было в конце августа, на дне рождения Уилла. Во время движения, естественно, особенно не поговоришь. Короткие похожие на обморок перерывы на обед, когда мы в основном были заняты борьбой с ветром, снегом и холодом, не располагали к задушевной беседе, тем более что во время движения лица, как правило, закрыты масками и большими очками. Сейчас я смотрел на Дахо и думал о том, как он изменился: он здорово похудел, совершенно исчезла некоторая сановитость его профессорской фигуры, кожа на щеках и крыльях носа почернела и покрылась характерными для обморожений струпьями, глаза приобрели несколько более печальное выражение, которое, правда, уже после первой кружки коньяка уступило место привычному по началу экспедиции веселому прищуру. Большие пальцы обеих рук Дахо были заклеены лейкопластырем — так он предохранял очень болезненные трещины, образовавшиеся на коже кончиков пальцев рук от резких перепадов температуры и сухости воздуха.
