Мирно сидевшие у огня ребята вскочили на ноги. Славка, сжав кулачишки, с замирающим сердцем подскребся поближе к Ивану, затоптался позади него — вроде бы загородил собою на всякий случай, чтобы кто-нибудь не огрел Мороза предательски со спины дрыном. Но ребята мимоходом отшвырнули скачущего взъерошенным воробьем Славку, который отлетел к зарослям бузины, в крапиву, и растащили противников по сторонам.
— Да хватит вам!.. Кончайте, пацаны, в натуре!.. Ну, чего вы сцепились-то?.. Котелок вон опрокинули… На сало наступили, — уговаривали ребята, придерживая за руки порывающихся друг к дружке ощетинившихся бойцов.
— Ах ты, сволочь!.. Ну, ладно… пусти… — Иван расслабился, перевел дух, и его тотчас отпустили. — Мы еще с тобою где-нибудь стукнемся, гад! — посулил Мороз вытирающему рукавом окровавленную сопатку Вальке. — Ты мне лучше теперь на дороге не попадайся…
— Да я же тебя сейчас тут уделаю, оглоеда! — снова полез к нему Щур, но споткнулся о перевернутый котелок, глянул на дымящую под ногами белую горку картошки, на размазанное в виде запятой по фанерке чьей-то грязной пяткой приготовленное для заправки сало и, присев на корточки, принялся спасать остатки своего варева.
Мороз харкнул презрительно в его сторону, однако до Валькиного котелка плевок не долетел.
— Ладно, хрен с ним… Айда, Комок, в столовку! Может, хоть пожрем там чего-нибудь, — хмуро сказал Иван основательно обстрекавшемуся в крапиве Славке. — Да не чешись ты… Брось!.. Слюной потри, пройдет…
На выходе из сада, между сумеречными и расплывчатыми ветками яблонь, все еще виднелась удаляющаяся и, должно быть, от этого какая-то зыбистая фигура Мизюка. — Юрий Николаевич! — окликнул директора Иван. — Подождите!
Но Мизюк, наверное, не расслышал оклика, потому что продолжал уходить, и, лишь после того, как Иван позвал его громче, директор остановился. Тяжело опустив плечи и сутулясь больше обычного, он вопросительно смотрел на приближающихся к нему ребят.
— Ну, что тебе нужно, Морозовский? А тебе, Комов? Я же вам сказал — идите ужинать в столовую…
— Да мы ведь и так идем, Юрий Николаевич, — прерывисто заговорил Иван, переводя дыхание и отпыхиваясь, как будто ему пришлось догонять директора бегом. — А где вы продукты взяли? Ничего же не было… Вам их немцы, выдали? Да?.. Или, может, еще откуда? А, Юрий Николаевич?..
В набрякших усталостью глазах Мизюка отразилась нетерпеливая досада. Но он сдержал себя, и голос его прозвучал по обыкновению ровно:
— От новых властей мы ничего не получили. Судя по всему, им не до наших нужд…
— А тогда — где же вы все достали? Кто вам дал? Если не секрет, конечно…
— Неужели это столь важно? — Мизюк с прежним раздражением воззрился на дотошного паренька. — Впрочем, никакого секрета в этом нет. Могу тебе сказать, изволь. Тетя Фрося, Семен Петрович Вегеринский… ну, в общем, и некоторые другие воспитатели собрали у кого что было дома… Муку, например, картофель, крупы… Запасы невелики, хотя на первых порах и этим как-нибудь обойдемся. При должной экономии, разумеется.
— А чего сегодня на ужин? — полюбопытствовал Славка.
— Сегодня — ячневая каша на постном масле, — ровным своим голосом сказал Мизюк.
— Так. Понятно… Ну, постой же, жмотина, гад!.. Вы извините, конечно, Юрий Николаевич… Это я не про вас, — Иван покосился на слегка изумленного директора и виновато шмыганул распухшим носом. — Это я так просто, про одного нашего хмыря… Ну, чего ты, Комочек, приуныл? Айда, что ли, ячневую кашу на постном масле рубать, а?..
С каждым днем теперь на улице становилось все холоднее и холоднее. Часто шли дожди. Вернее, они теперь почти не прекращались. Во дворе повсюду расплывались мелкие серые лужи, подернутые зябкой ветреной рябью. Вся земля в саду была усыпана сорванными ветром, хотя и не пожелтевшими листьями. Она разбухла, холодно и вязко прилипала к босым ногам. Вырытые в щели печурки оплывали и рушились; от залитых седых кострищ пресно пахло намокшей золой. А сплошь затянутое низкими тучами небо беспрестанно сочилось и сочилось морозящей колючей влагой.
Слякотно было на улице и промозгло. Но как-то уж очень неприятно ощущалась заоконная эта слякотность и промозглость по утрам, когда наступала пора вставать и напяливать на себя отволглую за ночь, стылую одежонку.
Окна в спальне давно уже не открывали. Но к утру комната все равно как бы пропитывалась всепроникающей сыростью, от которой невозможно было, конечно, спастись под насквозь просвечивающими казенными одеялками, и ребята с вечера укрывались поверх одеял всяческим подручным тряпьем.
Но особенно туго приходилось в эти непогожие дни Славке. Кровать его стояла у самого окна, и ночной холод как бы стекал на него с подоконника, заставлял скрючиваться в три погибели и лежать неподвижно, чтобы подольше сохранить убывающее, неверное тепло и не прикасаться лишний раз к брезентово отвердевшему от сырости, словно бы остекленелому и скользкому на ощупь, угловато выпирающему краю набитого соломой матраца.
