Рита Федоровна молчком поднялась с табуретки, достала откуда-то из-за плиты жестяную солонку и так же, молчком, протянула ее Вальке. Тот нахально сыпанул в карман добрую горсть бесценного по теперешним временам продукта и ушел, не притворив за собой дверь и даже не поблагодарив явно приунывшую Риту Федоровну, отметив, однако, про себя, что бывшая пионервожатая вроде бы чего-то побаивается.
выйдя из кухни, радостно заголосил Валька Щур на весь пустой детдомовский двор.
А Рита Федоровна, прикрыв за ним дверь, посидела еще минутку неподвижно, уронив на колени руки, затем глубоко вздохнула и вновь склонилась над тазом. Но споро и как-то весело завивавшаяся, щекотавшая ее пальцы картофельная кожура вдруг начала обрываться, мелко скрошиваться, а потом и совсем еле-еле поползла с ножа…
Спустя день, за ужином, Валька ни с того ни с сего повел в столовке разговор о том, что по городу, дескать, опять расклеены приказы, в которых всем комсомольцам предлагается немедленно явиться в комендатуру и встать на учет. Говорил он об этом громко, брызгая слюной и косясь на раздаточное оконце, где мучным блином маячило испуганное лицо Риты Федоровны.
— А чего там с ними сделают? — риторически вопрошал Валька, ни к кому из сидящих рядом мальчишек в отдельности не обращаясь. — Да ни хрена не сделают! Ну, может, побьют маленько… Или во — в Германию отправят! А там, пацаны, слыхал я, нынче лафа!.. Жратвы, говорят, там у них — от пуза!.. Гадом мне быть, пацаны, я те приказы сам видел!
Ребята недоуменно помалкивали, кое-кто поддакивал Вальке, соглашаясь с ним, что, мол, точно, приказы висят и что в Германии той, должно быть, сейчас действительно лафа, потому что все ведь туда отправляют — и зерно увозят, и коров гонят, и людей…
Наконец из-за ближнего к выходной двери стола неспешно поднялся Юрий Николаевич, который вместе с женой и Людмилой Степановной питался теперь в столовке, наравне с ребятами, и оттого, наверное, еще больше усох. Он медленным шагом, приблизился к Валькиному столу и спокойно, но как-то слишком уж глухо сказал:
— В чем тут у вас дело, ребята? И почему ты так громко разговариваешь за столом, Щур? В нашем детском доме, как тебе известно, комсомольцев давно нет… Раньше были, а сейчас нет, — повторил он. — Ты понимаешь это, Щур?
— Ха!.. Так уж и нету!.. — Валька всем видом своим изображал простодушное удивление. — А вон Рита Федоровна… Она кто у нас нынче? Разве ее исключали?..
— Ах ты, бандюга голоштанная! — отпихнув совсем обомлевшую Риту Федоровну и высунувшись чуть ли не по пояс из раздаточного окошка, заблажила на всю столовку тетя Фрося, гневно морща свое доброе, покрасневшее лицо и потрясая черпаком. — Ото ж я зараз выйду до вас и покажу тебе комсомольску твою Германию, паразит! Чтоб твои очи бесстыжие вылезли! Ты для чего это остатнюю нашу соль у дивчины выцыганил? Ух ты, морда твоя уркаганская!..
Юрий Николаевич раздраженно обернулся, замахал рукой на расходившуюся тетю Фросю — та, недовольно ворча, скрылась в кухне, — а он наклонился пониже к сидящему Вальке, опершись костлявыми пальцами о край стола, и опять же спокойно, хотя вроде бы еще глуше, учительским тоном проговорил:
— Могу повторить тебе еще раз: у нас нет никаких комсомольцев. Я прошу тебя да и всех остальных хорошенько это запомнить… Надеюсь, мне не придется ничего больше вам объяснять. Ты меня понимаешь, Щур?
Валька скосоротился, снисходительно ухмыляясь, но возражать директору все же не рискнул, а лишь этак независимо передернул плечами, как бы давая прочувствовать Мизюку, что не очень-то его боится и оставляет за собой право с ним не соглашаться.
Непривычная, угнетающая какая-то тишина нависла в столовке. Ни ребячьего переклика, ни девчоночьего хихиканья, ни мисочной да ложечной стукотни. Слышно было только, как шумно сморкается и всхлипывает, схоронившись за неплотно прикрытым раздаточным окошком, злосчастная Рита Федоровна, а тетя Фрося ласково кудахчет над ней, бубнит там что-то неразборчивое, жалостное: бу-бу-бу…
Отворотилась, стараясь не глядеть на Вальку, неловко поерзывает на табуретках босоногая ребятня, поджимает пятки, словно бы их холодным ветерком вдруг обдало.
И тогда Валька Щур сообразил, что перехлестнул малость, зарвался.
Щур, в общем-то, ни о чем плохом и не думал вовсе. Не собирался же он — в самом-то деле! — доносить немцам на пионервожатую. На кой хрен она ему нужна!.. И заедаться на Мизюка, на рожон переть из-за Риточки этой затрушенной ему совсем не хотелось.
