Хотя, впрочем, Славка теперь припоминал, что в последнее время Женька Першин почему-то держался поодаль от ребят, которые тоже избегали его и говорили, будто от него воняет. Обычно вечерами он хоронился где-нибудь в сторонке, в самом укромном уголке, и хныкал там даже тогда, когда никто его не трогал. И потому, наверное, как-то само собой получилось так, что и ребята старались поменьше общаться с Женькой, лишний раз его не тревожить, вроде бы не замечая того, что парнишка, возможно, не на шутку заболел или же на самом деле д о х о д и т…
Должно быть, из-за всего этого Славка и не стал особо долго размышлять над тем, как бы половчее ему добыть хилого пацана. Он с ходу вломился в низенькую дверцу, врезанную в просторные ворота конюшни, и прямо с порога, всматриваясь в безжизненную, пропахшую навозом и хранящую полуночный сумрак пустоту, бодро заорал:
— Женька, па-адъем! А ну-ка вылезай!.. Ты где тут притырился, Женьк?!
Однако никто не отозвался на его крик. Только по-мышиному шурудившие в соломе, выклевывающие из густых колосьев остатние зерна шустрые воробьи с пронзительным писком всполошенным облачком потянулись вдаль и вверх, словно истаивая по пути и улетучиваясь из-под застрехи, через блеклые и узкие окошки в стенах и сквозь щели в камышовой кровле. Впрочем, те пичуги, которые оказались, видать, посмекалистее, никуда не улетели, а расселись в безопасности, на высоко белеющих стропилах, старательно выковыривая из растрепанных перьев набившиеся под крылья колкие остья, возбужденно чивикая и хорохорясь.
Славке отчего-то сделалось не по себе. Он немного помялся возле дверей, вроде бы для того, чтобы свыкнуться с окружающей сумеречностью, а затем настороженно двинулся по широкому проходу в притихшую глубь конюшни, загодя нацеливаясь на самый отдаленный и глухой ее закуток, где стояла раньше дощатая выгородка шорницкой — этакий тесноватый, наполовину разваленный теперь тамбурок, — в котором, по Славкиному соображению, вернее всего было бы нынче притаиться злополучному Женьке…
С первого же дня, отправляясь по утрам в поле, ребята никого не оставляли на хозяйстве во временном своем пристанище — ни дежурных уборщиков, ни караульных. Дежурить никто не хотел, а стеречь было нечего, потому что никакого пускай даже мало-мальски соблазнительного для сельского жителя барахла неосмотрительная детдомовская голытьба приволочь с собою не догадалась. Ну, разве что лишь кухонную утварь, которую, правда, девчонки всякий раз притаскивали, а потом опять уносили в хату подслеповатой бабушки.
Устраиваясь на ночлег, ребятня кое-как прикрывала солому заскорузлыми, до рогожной жесткости выдубленными старыми мешками, от которых по-хлебному вкусно пахло сухим комбикормом, а сверху наваливала на себя все, что попадалось под руку, — пожертвованные местными сердобольными бабками рваненькие какие-то домотканые ряднушки, пестрые холщовые половички и превшее тут же, в конюшне, бог знает с каких пор раскиданное по разным углам и потерявшее всяческий вид, резко отдающее потом и конской мочой, давным-давно ни на что уже не пригодное шмутье.
Иногда случалось, конечно, что какая-нибудь совсем заморенная работой девчушка либо отощавший пацан слегка прихварывали. И тогда день-деньской лежали они здесь в одиночестве или болтались без дела по сумеречной этой казарме, шугали нахальных воробьев. Бывало, что и тетя Фрося, не вытерпев наконец полного пренебрежения неприкаянных огольцов к соблюдению чистоты, к поддержанию жилого уюта, пораньше выгоняла ребят во двор, а сама оставалась на часок, чтобы навести в этом запущенном их логове хоть какой-то порядок: поворошить притоптанную солому, вытряхнуть да проветрить затхлое барахлишко…
Однако чаще всего конюшня пустовала А Славке Комову за все это время так и вовсе не подвернулось счастливой возможности поотираться тут в одиночку без какой-либо заботы хотя бы денек. Просто понежиться бы, зарывшись в теплую солому, поспать. Порой ему думалось, что большей удачи для него теперь уже и быть не могло бы…
Потому, наверное, сегодня, еще полчаса назад, когда он уходил вместе с ребятами в поле, Славке бы и в голову не взбрело, что это обжитое и знакомое до последней изглоданной колхозными одрами жердины, до каждой отполированной лошадиными боками и принявшей благородный ореховый блеск или облепленной затвердевшими наростами зеленоватого навоза трухлявой доски, — это столь желанное совсем недавно прибежище может показаться ему таким отчужденным и даже пугающе незнакомым, как сейчас: без всегдашней мальчишеской кутерьмы, заполошного девчоночьего визга и незлобивого, окорачивающего тети Фросиного покрикивания…
Славка почти бесшумно, на цыпочках, боком протиснулся в бывшую шорницкую. Здесь оказалось еще темнее, чем в самой конюшне. Он опять постоял, невольно косясь на возвышавшуюся в отдалении, около дыроватой стенки, бесформенную груду какого-то хлама, а затем, понизив голое, на всякий случай окликнул еще раз:
— Эй, Женька!.. Где ты тут, а, Женьк?! Слышь?..
И снова никто ему не ответил.
