Славка уже собрался уходить и повернулся, нащупывая босой ногой, куда бы половчее ступить, чтобы не наколоться ненароком на острую щепку либо гвоздь, как вдруг уловил краешком глаза какое-то медленное и — как показалось ему — трудное шевеление посередке этого хлама, услыхал скрипучий шорох соломы и слабо, по-воробьиному пискляво прозвучавший свистящий всхлип.
— Это ты, Женька?.. Чего это с тобой?.. — Славка внезапно как будто охрип, в горле у него запершило, он откашлялся и весь подобрался в ожидании ответа. — Ну, давай вылазь… Ты чего там, а?..
Но безответное это шевеление посреди груды хлама все продолжалось и продолжалось. И лишь тогда Славка догадался, что забившийся внутрь этой кучи пацан никак не может теперь из-под нее выкарабкаться.
«А если он там помрет? — с мгновенной оторопью подумал Славка. — Или уже помирает?..»
Он напрочь позабыл о том, что намеревался со злости, обнаружив Женьку, без всякого снисхождения накостылять ему по шее, и о минутной оторопи своей тут же позабыл — таким ошеломляюще непостижимым было упорное это, молчаливое движение, безнадежное и судорожное подергивание.
— Да ты потерпи немножко, Женьк… Я сейчас!.. — не заботясь больше о том, что и в самом деле рискует напороться на гвоздь, Славка налег плечом на податливо рухнувшие остатки ветхой перегородки, отчего в закутке всклубилась пыль, но все-таки сделалось вроде бы посветлее, и низко наклонился над шебуршащимся у ног грязным тряпьем. — Ну, где же ты тут? Ведь совсем задохнешься, дурак!..
Долго не раздумывая, Славка принялся торопливо хватать и отшвыривать в сторону обрывки прелой мешковины, куски плетеных рогож, что-то стеганое, обросшее по краям серыми клочьями ваты, покуда не разгреб широкую нору, из которой на него пахнуло влажным теплом.
Сначала он натолкнулся на горячую Женькину руку, потянул за нее, чтобы помочь парнишке встать и стряхнуть с себя остальное наваленное барахло. Однако Женька почему-то не поднялся, а его рука, несмотря на исходивший от нее жар, вдруг представилась Славке какой-то слишком вялой и пугающе неживой. Он поспешно выпустил ее, исхитрился приподнять Женьку под мышки и, напрягаясь, поволок его из гнилостно-влажной этой ямины на свет божий.
Только оттащив Женьку чуть ли не к противоположной стене конюшни, под заколоченное крест-накрест планками окошко, он осторожно уложил совсем обмякшего огольца на соломенную подстилку и уже внимательнее посмотрел в его бледное, с выпирающим синевато-прозрачным носом, заостренными скулами и спекшимися губами лицо.
И вот лишь после этого Славка Комов испугался по-настоящему.
Открытые Женькины глаза были недвижимы, мутны и бессмысленны. Дышал он прерывисто с прежним чуть различимым свистящим писком, который поразил Славку в шорницкой. Однако теперь в воробьиный этот писк вплетался еще и нутряной какой-то, вроде бы даже стенающий хрип, словно в груди у пацана что-то сухо хрустело и перемалывалось.
Но все-таки не этот надсадный хрип и не страшное в своей неподвижной отрешенности, бескровное лицо паренька заставили его сразу же, стиснув зубы в немом крике, отшатнуться от беспамятного Женьки, выдернуть свои руки из-под горячих мальчишеских плеч, на карачках попятиться к самой стене и замереть там, в сотрясающем каком-то, невыносимом ужасе, от которого Славку внезапно как будто разом всего перекорежило: мучительно сдавило внутренности, потом вдруг перевернуло их с режущей болью и едва не вытолкало через горло наружу…
Славка сглотнул набежавшую слюну и плотно смежил веки. Но и с зажмуренными глазами он все равно видел, как из-под расхристанного ворота Женькиной рубашки, накапливаясь в ложбинках у ключиц и поднимаясь оттуда по истонченной шее, выступающим скулам и впалым щекам, сплошной шевелящейся коркой расползались крупные — в одиночку и слипшиеся попарно, — словно бы скатанные из скользкого воска, оловянно-тусклые вши. Они кучно роились возле ушей, густо копошились на висках и упорно лезли дальше, к бровям, минуя на своем пути расчесанные, гноящиеся ранки, вокруг которых, подобием некоего частокола, торчали заостренные брюшки въевшихся в живое тело насекомых. А из-под спутанных, вернее, сбитых колтуном волос на безвольно запрокинутой Женькиной голове — капля по капле — просачивались на лоб желтоватые потеки, разбавленные розовой сукровицей…
Славку опять скрутило жестоким приступом тошноты. Сдержав его в последнем усилии, он перевел дух и с превеликим трудом открыл глаза. Женька по-прежнему лежал, не двигаясь, и даже хрипа от него вроде бы не доносилось.
