Губы у Славки дрожали, под веками мутно колыхались слезы. Сквозь расплывчатую их радужность он близко увидел немножко косящие Зоины глаза, большое, почти во всю щеку, багровое родимое пятно, отвисший вырез платья и запавшие ямки под ключицами; ощутил ее дыхание, сухой запах пыли, исходивший от сестры, и ему стало стыдно, что он так плохо подумал о ней и закричал с перепугу, как маленький.
Но когда Зоя вновь спросила его: «Ну, чего там у тебя такое, покажи?» — однако уже с требовательным нетерпением спросила, скороговоркой, без прежней тревоги и сострадания, — он, зажимая рукой ступню, лишь молча опустил голову и заплакал, но не от боли, а от обиды.
Зоя с трудом отлепила сцепленные его пальцы, мельком осмотрела красную и уже чуть-чуть припухшую царапину на изгибе ступни, в самой ее ложбинке, где неогрубевшая кожа была нежной, вроде бы даже прозрачной и особо чувствительной ко всякому уколу, и строго сказала:
— Подумаешь, тоже мне рана! Хватит тебе реветь… Ты же не девчонка. Сейчас подорожником заклею. Пройдет…
Она поискала глазами вокруг, но вдоль обочины росла только какая-то кустистая, жесткая с виду стрельчатая травка, похожая на осоку, а подорожника не было. Дальше по косогору, между соснами, кое-где торчали склонившиеся от жары пирамидки кипрея, с высоких стеблей которого вяло свисали узкие листья — сверху гладкие, а снизу как бы ворсистые, покрытые не то налипшей паутиной, не то мягким, едва приметным пушком.
— Ты не уходи далеко, — сдерживая судорожный всхлип, на всякий случай попросил Славка, когда Зоя, освободившись от лямок мешка и положив его на обочину, направилась к цветущему кипрею. — Ты подожди… Мне же пить хочется…
— Ладно, потерпишь, — сказала Зоя, небрежно махнув рукой. — В селе из колодца попьем. Там вода знаешь какая?.. Посиди, я сейчас…
Он видел, как она наклонилась, отщипнула листок кипрея, зачем-то провела этим листком по щеке, а потом, надломив, сорвала и весь стебель с поникшими фиолетовыми цветами.
Зоя уже шла обратно, похлестывая себя по икрам длинным этим стеблем, когда что-то, еще скрывающееся, должно быть, за поворотом и потому невидимое для Славки, вдруг привлекло ее внимание. Она внезапно остановилась, прижимая к груди обтрепанную веточку кипрея и всматриваясь в дорогу с выражением боязливого любопытства и растерянности, как будто перед нею появилось нечто необычное, таящее в себе опасность, с чем лучше бы и не встречаться вовсе, а уж встретившись — держаться подальше.
Славка невольно сжался, замер на-мгновение, почувствовав всей своей напряженной, пошедшей холодными газированными пупырышками кожей, как надвигается на него эта невидимая и неотвратимая опасность.
И тут до его слуха донеслось тонкое железное позвякивание, невнятный какой-то гомон и вроде бы шаркающий, беспорядочный топот, громкое фырканье и лошадиный храп. Не осознав еще толком, в чем там дело, Славка ухватил мешок и, шустро перебирая руками, волоча мешок за собой по сухо шуршащему лишайнику, полез вверх по склоку — сперва на карачках, а затем, позабыв об оцарапанной ступне, вскочил на ноги и кинулся к Зое.
Лишь подбежав вплотную к сестре и ткнувшись с разгона плечом в ее твердый, прижатый к платью локоть, Славка опомнился и посмотрел на дорогу…
А из-за поворота тем временем уже показалась пара лошадей, запряженных в крепко сколоченную, крашенную в синевато-стальной цвет повозку с высокими бортами и на высоких колесах. Легко тащившие ее раскормленные чалые битюги, гулко шлепая лохматыми копытами, взбивали слежавшуюся дорожную пыль; их квадратные, лоснящиеся от пота крупы, раздвоенные глубокими желобками и перекрещенные ременной упряжью, мерно колыхались в такт тяжелым шагам.
Огромные эти битюги потряхивали топорщившимися, низко стриженными гривами, подергивали куцо подрезанными хвостами, мотали головами — с силой, рывком, дотягиваясь к округлым своим бокам, чтобы сбить черными губами назойливо льнущих к потной шерсти слепней. При каждом таком рывке скрепленная кольцами и увешанная бляхами добротная сбруя, короткие цепи, что поддерживали толстое дышло, — все это звенело и побрякивало.
В повозке, на прилаженной враспор поперечной доске, сидел немолодой уже с виду, хотя, может, просто давно не брившийся немецкий солдат в расстегнутом на груди френче и сдвинутой на затылок пилотке. Справа от него косо возвышалось длинное, будто удочка, вишневое кнутовище, Оно было воткнуто черенком в специально для этого, должно быть, прибитую к борту наклоненную трубку, на которую возница небрежно накрутил вожжи. За его спиной, на дне повозки, бугрилась укрытая брезентом поклажа. Солдат курил сигарету, часто подносил ее ко рту, придерживая свободной рукой лежавший у него на коленях автомат, и, щурясь от солнца, равнодушно смотрел на дорогу поверх лошадиных голов.
