— Ты прав, — Наталья согласилась так спокойно и быстро, что стало даже немного обидно — словно под видом сенсации я сообщил ей довольно-таки потрёпанную истину.
— Хочешь сказать: ты это уже знала?
Она слегка виновато пожала плечами: получается, так.
— Но ты — молодец, очень хорошо сформулировал, — похвалила она меня. — Мне этого никто не говорил: ты первый.
— Тогда откуда ты это знала?
Она снова пожала плечами.
Мы были людьми из разных миров — в чём-то схожих, но всё же разделённых непреодолимым рубежом. Я знал, что у Натальи — меццо-сопрано, однако за всё время знакомства так ни разу и не услышал, как она поёт. Поначалу это казалось удивительным: прошёл месяц и второй, а ей ни разу не захотелось поразить меня своими вокальными данными — почему? Я спросил её об этом на одной из прогулок. Наталья слегка смутилась и мягко открыла неприятную правду: мной движет простое любопытство, а петь надо для тех, кому музыка и вокал приносит радость. Иными словами, она дала понять, что я не из тех, кто может оценить красоту её пения, следовательно, и поразить меня исполнением классической оперной арии — не стоит и пытаться. В ответ я чуть было не брякнул: «Зато я слышу, как ты кричишь», но вовремя удержался: мы никогда не обсуждали наши постельные дела. Положение музыкального варвара, впрочем, имело и огромный плюс: я был избавлен от совместных посещений оперных и балетных спектаклей, концертов современной симфонической музыки и прочих мероприятий, где человек неподготовленный легко впадает в тягостную дрёму.
Нас сближала любовь к прогулкам по старым одноэтажным кварталам в центре города, где сейчас висело много объявлений о продаже домов, что напоминало о неустойчивости переживаемого периода и сломе эпох, но где всё же можно было окунуться в старые добрые времена и рассказывать друг другу известные нам истории того или иного здания — когда и кем оно построено, и кто из интересных людей в нём, по городским преданиям, жил.
Впрочем, даже без наших прогулок жизнь всё чаще напоминала обрывки из некогда читанных исторических романов — чьи названия я бы теперь ни за что не вспомнил. Одни отсылали к Гражданской войне, другие к Великой Отечественной, третьи к межвоенному периоду, а иногда казалось — на дворе вторая половина девятнадцатого века. Плохого здесь было вот, что: исторический антураж не спас меня от внутренней катастрофы. После распада СССР я стремительно — за каких-то три-четыре месяца — разочаровался в занятиях историей.
Ещё недавно она волновала миллионы людей, теперь до неё никому не было дела — одни богатели, другие старались выжить. Так было и сто, и тысячу, и три тысячи лет назад — мир вернулся к исходному. Недавнее Перестроечное прошлое теперь виделось смешным и непростительно наивным. Ну, называл Ленин Бухарина любимцем партии — что с того? Почему подобные сообщения передавались чуть ли не с придыханием и воспринимались, как поразительные откровения? А ведь передавались и воспринимались.
Худшее разочарование касалось меня самого: несмотря на изучение истории и наличию (как мне казалось) исторического мышления я не смог предвидеть распад Советского Союза — хотя признаки грядущего развала можно было разглядеть ещё года за два-три, а в последние год-полтора не замечать их мог только слепец. Получалось, подавляющее большинство советских людей оказалось слепцами. Но они-то, в отличие от меня, не готовились стать историками. Можно было оправдывать себя тем, что в истории ещё не было прецедента, когда глава государства и правящая верхушка сами всё сделали для распада собственной страны, но это было слабым утешением.
Своё разочарование я с прямотой и эгоизмом юности теперь изливал на отца, когда по вечерам мы с ним сходились на кухне, чтобы обсудить текущие новости или недавнее прошлое — в этих беседах я чем-то заменил ему дядю Аркадия. Иногда мы засиживались допоздна.
В отце одновременно жили советский человек, русский человек, человек своего поколения и человек, посвятивший свою жизнь лингвистике. Эти люди не всегда были согласны между собой, а иногда все четверо мучились одним и тем же вопросом и не находили ответа.
— Вот объясни мне, — сказал он однажды, — я всё время слышу: «Мы проиграли Холодную войну». Абсолютно бессмысленная фраза! Холодная война — самое благополучное время для нашей страны за весь двадцатый век, а в других веках такое ещё поищи! Ни войн, ни ига, ни крепостного права, ни голода: люди женились, растили детей, были счастливы. Что мы всё-таки проиграли?
