— Вот именно, что Тык-Мыкия, — вздохнул он, — дожили. Кто бы мог подумать… Знаешь, чего мне сильно не хватает? Чувства, что мы — единый народ. С едиными ценностями, представлениями о добре и зле. Такое ни за какие деньги не купишь. Вспомни, сколько раньше было альтруизма, готовности помогать друг другу! А сейчас…
— Сейчас, строго говоря, нет никакого «мы», — развёл я руками. — Есть режим разобщённых индивидуальностей. Сейчас мы даже не русские.
— Ну, это ты загнул! — не согласился отец. — Что значит «не русские»? А какие же?
— Пап, ты же сам сказал: «последний оплот православия». Разве это о русских? Нет, это о православии. «Первое в мире социалистическое государство» — тоже не про русских, а про коммунизм. С падением Константинополя русские — уже не только кровь, но и идея. А, может, ещё раньше — с принятия христианства. Скажу честно: я не знаю, что такое быть русским в конце двадцатого века — в пределах новых границ, в условиях подчинения Америке и почти нулевой социальной солидарности дикого капитализма. Ведь русский — это же не набор из лаптей, пареной репы, кваса и балалайки. В чём наша константа? Быть русским сто лет назад — одно, пятьсот лет назад — другое, тысячу лет — третье. Даже русский язык совсем разный. Попади в наше время русский из шестнадцатого века, и его бы понимали только редкие люди вроде тебя. Что там шестнадцатый — у Пушкина есть выражения, которые сейчас уже не употребляются или употребляются иначе. Наши современники над ним, глядишь, ещё бы и посмеялись: «Ты, брат Пушкин, по-русски неправильно говоришь». Вот я и спрашиваю: что такое быть русским сейчас?
— Наверное, это — хотеть быть русским, — задумчиво ответил отец, — любить русскую историю, русскую культуру, русский язык, чувствовать свою причастность к ним… Я хочу быть русским, а ты?
— Я тоже, — полу-согласился я. — Да что толку, если в Москве не хотят? Ты заметил: во всех постсоветских республиках к власти пришла коммунистическая номенклатура в союзе с националистами, и только в России — коммунистическая номенклатура в союзе с русофобами? Может, это и не самое худшее: если бы в России власть взяли русские националисты, России просто не стало бы. Её разорвало бы на части другими национализмами — кавказским, татарским, чувашским и далее по списку. Но в результате-то что? Российскому правительству плевать на русских — даже в самой России, не говоря уже за её пределами.
— Значит, — сделал вывод отец, — мы должны быть русскими вопреки им. А эти — временщики. Долго не продержатся, вот увидишь.
Около года или чуть больше он верил, что события повернутся вспять: в Москве поймут, что распад СССР — страшная глупость, и побудят «четырнадцать сестёр» вернуться в единую семью. То, что те вряд ли захотят возвращаться, он не принимал во внимание. Точней, он был уверен, что новые независимые страны увидят: жизнь в новом статусе оказалась совсем не столь привлекательной, какой казалась в конце Перестройки — убедятся, что быть вместе намного выгоднее. Но в текущих политических новостях не встречалось ничего, что могло бы подкрепить его веру, зато того, что её разрушало — хватало с избытком. Иногда даже можно было подумать, что мир сошёл с ума.
Самая популярная молодёжная газета страны, десятилетиями призывавшая молодёжь ехать на ударные стройки социализма, теперь размещала интервью восемнадцатилетней любовницы немолодого мультимиллионера, которая рассказывала, как искренне и сильно она любит своего нувориша, а в завершение сообщала, что мечтает «стать символом раскрепощения в этой ханжеской стране».
Был и телерепортаж о посещении известной поп-группой новогоднего утренника в детском саду: под руководством музыкантов четырёхлетние дети в костюмах зайцев и снежинок скандировали: «Малыши-карандаши обкурились анаши — тащимся-тащимся! Тащимся-тащимся!» — на слове «тащимся» они начинали топать ногами, вертеть головами и дёргаться, чтобы показать, как им нравится «тащиться». В дневных новостях, а затем и в вечерней программе «Время» необычный утренник подавался, как милая шалость и новый тип юмора — невозможный в прежнем, тоталитарном, государстве.
Постепенно отец свыкся с мыслью, что немедленного восстановления страны в прежних границах, не получится. Что не мешало ему время от времени возмущаться текущими порядками.
