— Ну, знаете ли!.. — сказала Иветта и хотела увести долговязого, но тому показалось, что Ромка ему угрожает.
Он так и спросил: вы мне угрожаете?
Я подумал, что сейчас эти двое могут сцепиться и, скорей всего, схватка будет недолгой: долговязый падёт после первого же Ромкиного удара, и его очки отлетят метров на сто, так что надо быть начеку и успеть обхватить Ваничкина за руки. Но Ромка не собирался драться. Скучающим тоном он ответил: угрожают только гопники, а солидные люди до угроз не опускаются; он просто предлагает долговязому реально посмотреть на себя, на окружающий мир и поступить по-человечески — не скотина же тот, чтобы сделать Иветту несчастной?
— Всё! — решила Иветта и потянула верзилу в сторону. — Идём! Видишь, парень не в себе…
Он дал себя увести, и только один раз на ходу обернулся, чтобы бросить фразу «Развелось шпаны!» и послать в нас сердитый взгляд, который давал понять, что верзила не хочет с нами связываться только потому, что рядом женщина, а не то бы... Они зашагали по темнеющей аллее к массивным воротам: спутник Иветты обнимал её за плечи, а она его — за пояс. Ромка смачно представил, как было бы здорово сейчас со всего разбега влепить долговязому пендель!
— Да уж, — сказал я.
Верзила слегка сутулился — он склонился к Иветте, которая ему, по-видимому, что-то объясняла. Внезапно мне стало его жалко: во всей произошедшей сцене он казался единственным проигравшим. Почти наверняка, Иветта — лучшее, что есть в его жизни, и вот теперь, возможно, он её потеряет. И всё потому, что, откуда ни возьмись, появился Ваничкин. Но я был на Ромкиной стороне и должен был желать успеха ему. В общем, так оно и было: я хотел, чтобы у Ромки с Иветтой всё получилось, и дело уже сдвинулось с мёртвой точки, но пока виделось неоднозначным.
И всё-таки жаль верзилу — он ведь ни в чём не виновен, кроме того, что не может найти прилично оплачиваемую работу…
Когда пара скрылась за воротами, мы тоже двинулись к автомобилю.
— Что скажешь? — спросил Ваничкин. — По-дурацки получилось?
— Нормально, — оценил я. — Особенно это… про теорему. Даже немного похоже на то, как Майкл Корлеоне объясняет Кей Адамс, что его отец ничем не отличается от сенаторов…
Произошло самое важное, объяснил я Ромке, теперь он оказался в поле зрения Иветты. Раньше же она, наверняка, старалась о нём забыть, даже имени, как выяснилось, не помнила, а теперь — всё по-другому. Теперь она знает, что Ромка её любит, и хочет — не хочет теперь будет думать о нём.
— Как думаешь: я её не сильно напугал?
— Да вроде нет, — я пожал плечами. — Главное, теперь, когда её увидишь, больше не говори о любви: она уже всё поняла. Лучше покажи ей свой обалденный внутренний мир — про Пифагора что-нибудь задвинь! Или про братьев Стругацких! Пусть она не думает, что у тебя только деньги на уме!
Ваничкин глянул на меня со скепсисом, словно я предлагал ему выучить несколько лирических стихов и блеснуть ими перед Иветтой, но никак не прокомментировал.
— Ладно, — сказал он, — поехали за курицей...
В магазине Ромка нагрузил полную тележку продуктов: к трём курам он добавил сыр, сардельки, колбасу, макароны, рис, чай, кофе, овощное рагу, несколько упаковок сока, кетчуп, мёд, орехи и коробку пирожных. Получилось два увесистых пакета. Я полюбопытствовал, с кем он собирается их отправить — кто такую тяжесть попрёт на четвёртый этаж в доме без лифта?
— Ты, конечно! — Ваничкин удивился. — Где я тебе сейчас другого человека найду?
— Я?! — поразился я. — Ты сбрендил! Она же меня с тобой только что видела!
— И что?
— И то… — я не знал, как объяснить, что мне относить продукты ни в коем случае нельзя: тогда весь имидж Ваничкин, как крутого парня, решающего проблемы, разом померкнет. — Ты же сам сказал: «Кур доставят» — я и подумал, что кто-нибудь доставит. И Иветта так подумала. А теперь… Ну я не знаю… Неужели ты сам не чувствуешь, что всё это отдаёт доморощенной самодеятельностью?
Ромка сказал: ничего он не чувствует, потому что, когда обещал, что кур привезут через час, не уточнял, кто именно это сделает, и вообще ему не хочется в это дело больше никого впутывать, потому что про Иветту знаю только я и случайные незнакомые люди, которые доставляли ей цветы. Против этого возразить было нечего, и, кроме того, я понял, что, если откажусь, Ваничкин ни за что не одолжит мне сто долларов — внушительную сумму, которой должно хватить на первое время в Москве. Это было мерзкое чувство — словно я соглашаюсь только из-за денег, хотя на самом деле...
— Ладно, — сказал я, — секундантом было страшнее…
В целях конспирации мы припарковались в соседнем дворе. Ромка тоже вышел из машины, и я по наивности подумал, что он хочет помочь донести пакеты до подъезда Иветты. Но Ваничкин сказал: ему лучше перед Иветтиными окнами не мелькать, а в машине просто так сидеть опасно, — кто-то из жильцов дома может решить, что он — киллер, который кого-то выслеживает, подумать: «Не меня ли?» и выстрелить первым. Он проводил меня до начала Иветтиного двора и там отдал второй пакет.
