Дочь профессора всё ещё стояла на остановке — она не могла дождаться своего троллейбуса и даже уже успела замёрзнуть (шла зима).
— А пойдёмте пешком, — предложил отец. — Вы любите ходить пешком?
Они пошли пешком, и их один за другим обогнали несколько троллейбусов.
Назавтра они пошли в кино — на французскую комедию.
Послезавтра — в театр.
Во время этих прогулок отец воспылал любовью к пересечению оживленных улиц — при шествии по «зебре» он для надёжности брал дочь профессора за руку. Спустя несколько дней они ходили, держась за руки уже не только в потенциально опасных ситуациях. При этом, смешные люди, они никак не могли перейти на «ты» — вроде и перешли, даже уже целовались, но всё равно часто сбивались на «вы». Видимо, им мешали внешние препятствия в виде незримого присутствия профессора Трубадурцева и того обстоятельства, что дочь профессора была ещё всего лишь студенткой, а отец уже преподавателем — пусть и на другом факультете, но всё же.
Зато отец попутно выяснил, что дочь профессора мечтает побывать в Париже.
— А почему вы, когда меня увидели, там, у папы… там, в госпитале, почему вы… ты… сказал: «Вот это да!», — спросила она недели через три. — Что это значит — «да»?
Они сидели в кафе-мороженое, перед каждым стояла вазочка с горкой пломбира, политой клубничным вареньем, за окном падали хлопья снега.
Отец задумался, а потом решился:
— Это значит, — произнёс он медленно, — что, если вы согласитесь выйти за меня замуж, я обязательно свожу вас в Париж.
Несколько секунд она, глядя в сторону на идущий снег, держала паузу. Потом повернулась к отцу и, словно речь шла о чём-то обыденном, легко согласилась:
— Свозите. Выйду.
Они в тот же день подали заявление и потом ещё три недели готовились к тому, чтобы сообщить о принятом решении профессору. Побаивались оба, предчувствуя, что их блестящие планы не найдут понимания, и родительское благословение придётся получать с боем, хотя вряд ли могли объяснить свои предчувствия рационально.
Опасались не напрасно. Узнав, что старшая дочь собирается замуж (она не говорила, за кого, обещая привести и познакомить), Трубадурцев недовольно покрутил головой: он полагал, что она слишком торопится: ей надо окончить университет, встать на ноги, подумать об аспирантуре. Но дело было, конечно, не только в этом.
Трудно сказать, каким именно представлял профессор будущего зятя, но отец, в его глазах, на эту роль почему-то категорически не годился. Скороспелое решение о браке дочери и собственного подчинённого он счёл вздором и блажью, и только не мог решить, кто в данном недоразумении больше повинен — дочь ли, пожелавшая «выкинуть номер», или младший коллега, «запудривший дочери мозги». Последний вариант, по-видимому, казался ему более реалистичным и к тому же, как ни крути, был более предпочтительным. Дело дошло до «милостивого государя».
— Вы посмотрите на себя, Илья Сергеевич: вы же старик для неё! — кинул он отцу упрёк, несправедливый хотя бы потому, что и сам был старше жены на шесть лет, и потому разницу в возрасте в восемь лет не мог считать столь уж критичной. — И когда это, милостивый государь, я позволял вам приударять за моей дочерью?..
Возможно, его больше всего именно это и поразило — даже не скоропалительность решения, а то, что оно созрело втайне от него, без его предварительного одобрения самой возможности этого романа, как такового, фактически у него за спиной.
Сцена сватовства, таким образом, вышла скомканной и скандальной, и за праздничный стол, накрытый к приходу жениха, так и не сели.
Потом было ещё несколько недель неуютного сосуществования на работе, где специально для отца профессор придумал новую манеру выражения своего неудовольствия — общение через третьих лиц. «Передайте Илье Сергеевичу, что завтра в три часа состоится заседание кафедры», — говорил он кому-нибудь из сотрудников, хотя отец стоял рядом и всё прекрасно слышал. Кое-кто из сотрудниц кафедры подозревал отца, что он хочет породниться с профессором из карьерных соображений, некоторые допускали, что здесь имеет место быть любовь, но не торопились с поддержкой, и только дядя Аркадий открыто и безоговорочно встал на сторону отца, чем поразил своего учителя.
Приближающуюся свадьбу расстроить не получалось, тем более, что и в собственной семье профессор по вопросу предстоящего бракосочетания неожиданно оказался в меньшинстве, точней, даже в одиночестве, и незадолго до торжественного момента состоялось примирение — по крайней мере, формальное. После того, как стало известно, что у профессора родится внук, отец был признан полноценным зятем — с известным набором родственно-семейных оттенков в общении, а когда меня назвали в честь профессора Ярославом, конфликт предали забвению, словно его и не было никогда.
Но их задушевные разговоры о науке сошли на нет: то ли что-то разладилось в их дружбе, то ли они уже наговорились и исчерпали обаяние начального знакомства, то ли после установления родственной связи им — во избежание кривотолков — нужно было демонстрировать окружающим исключительно рабочие отношения.
