И он тут же привёл примеры тех и других:
— Возьмите у Ленина: «Человек не может жить в обществе и быть свободным от общества». Точно подмечено? Точно! «Вчера рано, завтра поздно: промедление смерти подобно» — сильно сформулировано? Сильно! У Сталина: «Кадры решают всё». По делу? По делу. Применимо к жизни? Всенепременно! Или вот: «Нельзя дело первостепенной важности поручать третьестепенным людям». Плохо сказано? Превосходно! Поэтому цитируют и ещё сто лет цитировать будут. А теперь посмотрим, что с другой стороны: «Ни мира, ни войны, а армию распустить». Где, скажите на милость, вы собираетесь эту фразу применять — при каких-таких обстоятельствах?
— Э-э, — произнёс отец озадаченно, — а всё-таки: причём тут Троцкий?
— А притом, Илья, — эмоционально продолжил дед, — что они — одного поля ягоды. И поле это называется — маниловщина. Да! Только маниловы по нему с револьверами шастают и в трибуналах заседают. Сам посуди: весь Троцкий — это что? Призывы к мировой революции и дешёвые риторические эффекты для невзыскательной публики. Брякнул про Сталина: «Выдающаяся посредственность», и троцкисты заходятся в экстазе: ай да Лев Давидович, ай да срезал! А Хрущёв чем отличается? Да ничем — те же дешёвые эффекты, каламбуры и потуги облагодетельствовать весь мир, выпив последние соки из собственной страны! Постучал башмаком по трибуне в ООН, и подпевалы счастливы: ай да, Никита Сергеевич — знай наших! Брякнул американцам: «У нас с вами разногласия по земельному вопросу: кто кого закопает», и снова восторг: какой товарищ Хрущёв остроумный! Вы можете представить, чтобы Сталин такую фразу произнёс? Да ни за что! А вот Троцкий мог — его стиль, его школа! Леонид, прости господи, Ильич, цицероном никогда не был, но пока пребывал в здравом уме, откровенных глупостей не изрекал. А как не в себе стал, так оно и вылезло: «Экономика должна быть экономной». Не сам же он придумал? Прочёл то, что подсунули. Значит, в его окружении любители каламбуров правили бал! Они же и вашего Горбачёва наверх выпихнули! И ведь что прискорбно? На его фоне Хрущёв и Брежнев — златоусты и гегели! Этот даже на каламбуры не способен — он сам не понимает, о чём говорит! Ему смысл вообще неважен — лишь бы трепать языком, а там, понимайте, как хотите!
Я с любопытством наблюдал за отцом и дядей Аркадием. Один неопределённо покачивал рыжей головой, как бы соглашаясь, но не до конца, другой задумчиво почёсывал переносицу. Наконец, отец решился на шутку:
— Ну что ж, тогда, как говорил Сталин: «Других писателей у меня для вас нет». Если не Горбачёв, то кто?
— Да, — подхватил дядя Аркадий, — кто?
Профессор невозмутимо подцепил вилкой дольку лимона.
— У меня к вам, товарищи дорогие, — парировал он, — тот же вопрос о Сталине: если не он, то кто? Вы с этим сначала разберитесь, тогда и про сегодняшних поймёте. Вам ведь Сталин не нравится? Понимаю! Вы же не думаете, что я — за расстрелы? Не думаете? Очень хорошо! Но кто вместо него?
— Бухарин, — уверенно произнёс отец, — Рыков, Томский, Пятницкий — да много было достойных людей!
Я сразу понял, почему он так сказал: где-то с месяц назад на первой странице «Известий» вышла большая статья о Бухарине. До этой публикации его имя находилось под запретом и казалось прочно забытым. А теперь рассказывалось, что он был верным ленинцем, любимцем партии и выступал за постепенное, более мягкое для населения, развитие экономики. Тут же в статье приводилось завещание Бухарина, где он клялся в верности коммунистической партии и просил не верить возведённой на него клевете. Больше всего поражало то, как завещание дошло до читателей 1980-х: юная жена Бухарина выучила текст наизусть и, чтобы не забыть, каждый день повторяла его на протяжении десятилетий.
Но на профессора ответ отца не произвёл впечатления:
— Ошибаешься, Илья, — слегка поморщившись, возразил он, — дважды ошибаешься, — его взгляд переместился на дядю Аркадия: — Оба ошибаетесь.
Отец и дядя Аркадий украдкой переглянулись.
