— Давай ещё выпьем, — Ваничкин моих слов не заметил, — кажется, кое-что наклёвывается…
Внезапно я заметил, что мы с Ромкой чем-то похожи на отца и дядю Аркадия: у Ваничкина исчезла вера в жизнь, и я помогал ему её обрести. Это меня как-то подбодрило в плане будущей ответственности — уровень коньяка в бутылке так уменьшился, что компенсация чаем уже не могла замести следы: получился бы не коньяк с чаем, а чай с коньяком. Для отца я придумал многогранное объяснение: «Так вышло».
— Почему нет? — говорил Ваничкин, энергично расхаживая по комнате. — Почему бы и нет?
— Да, — соглашался я, — почему бы?..
— Классно ты это придумал!
— Я?!
— Ну да! — Ромка всё больше приходил в возбуждение. — Если бы кто-то твою подругу оскорбил, ты бы остался в стороне? То-то и оно! Ты бы обязательно нашёл этого чудилу. А тут даже искать не надо — я сам приду! Клянусь, я даже сопротивляться не буду — так, для видимости!
— А если он не захочет драться?
— Как это не захочет? Как это не захочет? — заволновался Ромка. — Я его заставлю! Скажу: ты мужчина или нет? Тряпка ты или мужик?
— Да, — сказал я, заражаясь Ромкой идеей, — а если не ухажёр, то брат. Брат ведь тоже годится?
— Точно! — подхватил он. — Точно-точно! У неё же может быть брат? Должен быть! Братья у всех есть! Брат — даже лучше! А ты будешь моим секундантом, — неожиданно заключил Ваничкин.
— Я — секундантом?
Ромка объяснил: ему самому идти к математичке нельзя, а я позвоню, и как только мне откроет дверь какой-нибудь мужчина, я объясню, что Ромка готов с ним встретиться.
— А если откроет не мужчина?
— Не знаю, — Ромка пожал плечами. — Спросишь: мужчины в доме есть?
— Ну да, — усомнился я, — какой-то дурацкий вопрос.
— Да ты не бойся, вот увидишь: мужчина откроет, я точно говорю!
— А если она?
— Если она, — Ромка немного помрачнел, — вообще-то это маловероятно…
Я сказал родителям: мы недолго прогуляемся, а на улице не утерпел и задал Ваничкину вопрос, беспокоивший меня с самого его прихода: почему он пришёл именно ко мне, а не к кому-то другому. Мне хотелось, чтобы он сказал — мы же братья по крови или что-нибудь в таком духе. Но у него было своё объяснение:
— Кому придёт в голову искать меня у тебя?
Я подумал: Васе Шумскому пришло бы. Но сказал другое:
— У Сапожниковой тебя бы тоже искать не стали.
— У какой Сапожниковой? — Ваничкин несколько секунд смотрел на меня с недоумением, а потом равнодушно протянул: — А-а, ты об этой…
В троллейбусе он ушёл в себя: молча, смотрел в окно и несколько раз потёр челюсть — наверное, думая о предстоящей драке. Когда мы вышли на нужной остановке, Ромкино настроение опять опустилось к нулевой отметке.
— Это всё из-за валенка, — произнёс он с неожиданной убеждённостью.
— Из-за какого валенка? — я подумал: ну вот, Ромкино безумие, наконец, начинает проявляться.
— Обычного, сибирского, — Ваничкин вздохнул. — Когда я родился, никак не могли решить, как меня назвать…
— И что?
— У тёток, у дядьёв, у родителей, у всех свои варианты. Спорили, спорили, и тогда дед сказал: хватит. Взял валенок, пишите, сказал, имена на бумажках, а я вытащу.
— И?
— И вытащил, — Ромка горько усмехнулся. — И вот вся жизнь — как из валенка…
— А знаешь, — сказал я, чтобы его подбодрить, — если бы не Ромул убил Рема, а наоборот, тебя бы сейчас звали не Ромка, а Ремка, и всё было бы по-другому.
— Это ты к чему? — в новом состоянии Ваничкин во всём искал особый смысл.
— Просто так, — я пожал плечами. — Ни к чему.
— Нашёл время для шуток, — недовольно буркнул он.
— А знаешь, — я предпринял последнюю попытку, — может, оно и к лучшему, а? Ну что хорошего всю жизнь в школе работать? Каждый день возись с такими дебилами, как мы — это же кошмар! А так она, может, что-нибудь поинтересней, получше найдёт, как думаешь?
Глаза Ваничкина широко распахнулись. Несколько секунд он смотрел на меня, как на незнакомца, потом нацелил указательный палец.
— Что такое? — забеспокоился я. — Опять не то?
Неожиданно он обнял меня и похлопал по спине.
— Спасибо! — произнёс он с чувством. — Этого я никогда не забуду!
Его настроение заметно улучшилось. В возбуждении он нанёс по воздуху сокрушительный апперкот.
— Это же всё меняет!..
— Идём, — сказал я; мне было приятно, что я так здорово придумал взбодрить Ромку, но в этой ситуации надо было держать сурово и сдержанно, не напрашиваясь на дополнительные похвалы, — а то уже темнеть начинает…
На углу математичкиного дома я заметил в мусорной урне наш букет: гвоздики торчали ножками вверх.
Это было странное чувство — входить в тот же подъезд, что и несколько часов назад, но уже не в составе делегации, а как бы из противоположного лагеря — как Ромкин секундант.
— В крайнем случае, если будет не мужчина, скажешь — ошибся адресом, — шёпотом напутствовал меня Ромка. — А если мужчина…
Он остался стоять на третьем этаже, а я поднялся ещё на два лестничных пролёта вверх.
Когда из-за двери спросили: «Кто там?», я ответил: «Это…» — и не знал, что сказать дальше. Но голос был не Иветты, определённо, не её.
