— Это не я так думаю, дорогой историк, — поправил меня дед, — это они, у себя в Политбюро, так думали. Все их действия об этом говорят. Я же помню, как люди встречали 1937-й — с оптимизмом! Думали: дальше будет только лучше — заводы строятся, с продуктами стало полегче, ёлку новогоднюю год как вернули. И вдруг пришла беда, откуда не ждали: сначала о военном заговоре сообщают и военных арестовывают пачками, потом за гражданских принимаются. Сегодня один видный деятель обвиняет других видных деятелей, а завтра, глядишь, он уже сам обвиняемый. Народ на всё это смотрит и уже не знает, кто честный, а кто замаскировавшийся враг или шпион. Думаешь, почему люди кинулись доносы писать? Их всегда, разумеется, писали, но тут — как эпидемия! Кто-то из шкурных интересов — были и такие — должность повыше занять или комнату соседей. Но их — меньшинство. Остальные — искренне бдительность проявляли. А ещё больше тех, кто хотел себя таким образом обезопасить: видите, дорогие органы, я вам помогаю — значит, я не враг, меня не трогайте. Раньше во время чумы в колокола звонили, молебны устраивали, а тут кому молиться? Отделу НКВД! Да не улыбайся, так и есть — донос вместо «Господи, помилуй»! А, может, думали: кляузу настрочить — всё равно, как прививку от ареста сделать. Сделаешь — выживешь. Только не понимали, что на одном разе уже не остановишься. С прививкой всё ясно: сделали укол — можешь не бояться. А тут один донос накатал, потом сомненья возникают — хватит ли одного? Может, нужно два для верности? Или три? А потом удивлялись, когда за ними приходили: меня-то за что — это ошибка! А какая тут может быть ошибка? Ты писал, и на тебя написали! А отдел НКВД на все доносы обязан реагировать — и на твои, и на те, что против тебя! Для них вся эта ситуация — подарок небес. Кому война, а им — мать родна. Ещё недавно — шпиона попробуй поймай, заговор — ещё отследи и выяви. А тут: что ни арестант, то — шпион, что ни месяц — то раскрытый заговор. А за них — ордена и повышения. А если не раскрываешь — становишься белой вороной и сам можешь за решёткой оказаться. Вот и завертелся порочный круг: чем больше арестов — тем больше доносов, чем чаще пишут — тем гуще сажают. Психоз, форменный психоз по всей стране! О чём всё это говорит?
— О чём? — переспросил я.
— О том, что их там, наверху, ситуация застала врасплох и страшно напугала. Факт! Ведь только что оппозицию судили при всём честном народе — в Доме Союзов. Иностранных журналистов и дипломатов приглашали, в газетах и на радио освещали. И вдруг всё меняется: вместо открытого суда — закрытые «тройки», вместо официальной высшей меры — «10 лет без права переписки». Родственники продолжают надеяться, а человека давно уже нет. Зато население не подозревает, какие расстрелы идут. Значит, не до юридических приличий им стало — быть бы живу! Но, с другой стороны, дорогой историк: кто на их месте не пугался? Пётр I при стрелецком бунте бежал из Москвы, как заяц. А потом лично стрельцам головы рубил — мстил за свой страх! Когда другой заговор возник — с царевичем Алексеем, то не посмотрел, что родной сын — до смерти запытал. Вот как, да! С декабристами — та же картина. Николай I, свежеиспечённый император, тоже до смерти перепугался — даже когда помирал, вспоминал в бреду «друзей по 14 декабря». А ведь заговор несерьёзный был — Николай это и сам скоро понял. Его в первую очередь что интересовало, когда следствие проводилось? Насколько заговором охвачена армия, и участвуют ли в нём иностранные державы. Если участвуют — значит, дело серьёзное, есть мощная внешняя поддержка, и тогда шансы заговорщиков на успех увеличиваются премного. Вдаль ходить не надо: его отца, Павла I, убили при деятельном участии английского посла. И кто убил? Собственные офицеры. Поэтому, если в заговор вовлечены генералы, то тоже — серьёзней некуда. Им крупные соединения подчиняются — займут столицу, окружат дворец, и твоя песенка спета. Второго Николая, последнего царя, по сути так и свергли: пришли высшие военные чины в его вагон и сказали: «Отрекайтесь, Ваше Величество!» И никуда не делся: отрёкся. В 1937-м это событие у многих ещё свежо в памяти было. Так что Первый Николай опасался не зря: могло быть и так. Когда понял, что всё восстание — доморощенная импровизация, и генералы тут не причём, поручики и ротмистры воду мутили, полковников среди них наперечёт, тогда немного успокоился. Головы рубить не стал, как поначалу планировалось, но сколько людей тогда убили, мы так и не знаем…
— Разве? — усомнился я. — Вроде бы знаем — пять повешенных. Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин, Пестель, Рылеев, Каховский…
