Дверь открыла женщина небольшого — совсем, как математичка — роста, но ей было около пятидесяти и у неё были очки. Она рассматривала меня несколько мгновений, затем быстро шагнула вперёд и прикрыла дверь за собой — так, чтобы та не захлопнулась:
— Значит, пришёл? — это было скорей утверждение, чем вопрос. — Пришёл всё-таки…
— А-а, — сказал я, но дальше про мужчин в доме не получилось.
— Ну, и что прикажешь мне теперь делать? — женщина была ниже меня почти на голову, и она настойчиво заглядывала мне в глаза. Несколько секунд я отвечал на её взгляд, видел её встревоженные и недобрые зелёные глаза, и морщинки вокруг них, увеличенные стёклами очков, а потом подумал — если продолжать смотреть ей в глаза, она решит, что я, то есть Ромка, настолько бесстыжий, что даже не стесняется — и стал изучать свои туфли.
— Что делать прикажешь? Уже шестой час сидит и смотрит в одну точку, — говорила женщина, стараясь поймать мой взгляд. — И не ест, и не пьёт. И не отвечает. Говорю ей: «Доченька, что тебе приготовить?» — молчит. И глаза потухшие — не понять, что за этими глазами, что там внутри у неё. Как теперь её из этого состояния выводить? Она же такая весёлая, добрая, отзывчивая, и что теперь с ней стало? Можешь, мне сказать? Ты ведь хотел, чтоб тебя похвалили? — спросила она неожиданно.
Я на секунду поднял глаза.
— Ты ведь этого хотел, да? Чтобы заметили, какой ты особенный? Этого! Тогда бы ты шёлковый был! Я знаю. Я ведь и малолетних преступников учила, знаю, как с вами быть, где по шёрстке погладить, а где против. Но она молоденькая, не сообразила, за что ты её так? Ты хоть знаешь, что раньше в деревнях так гулящих девок наказывали?
Я кашлянул.
— Ничего ты не знаешь… А она у меня славная девочка, правильная, хоть и без отца росла, умница, работящая, никогда никого не обидела. И за что ей такой стыд, такую боль? Я ведь теперь её одну оставить боюсь, не знаю, что будет. Вот вышла только за хлебом, а тут твои пришли — просить. Не надо ей этого, не надо, только больнее. И ты пришёл. Зачем? Пожалейте её, оставьте в покое. Не до вас нам теперь. Уходи, — женщина слегка подтолкнула меня и повернулась к дверям. — И не приходи больше, слышишь? Дорогу забудь. Иди.
Она скрылась за дверью, а я спустился к Ваничкину. Мне казалось: сейчас он станет меня упрекать за то, что я не спросил про мужчин и не сказал, что ошибся адресом. Но Ромка ничего не стал говорить.
Вниз мы спускались медленно, словно несли фортепиано.
— Роман, за мной! — сразу за дверью подъезда мы лицом к лицу столкнулись с Ромкиным отцом.
Его появление было так неожиданно, неправдоподобно и страшно, что мы оба остолбенели.
Подполковник Ваничкин — чуть ниже Ромки, но значительно шире в плечах — окинул сына взглядом, развернулся и пошёл к военному «уазику» — тот стоял чуть поодаль, припаркованным за чьим-то «москвичом». Мы с Ромкой, когда шли к математичке, не обратили на «уазик» внимания — мы до него не дошли.
Ромка медленно повернул ко мне голову, еле заметно кивнул на прощание и побрёл за отцом. Они сели в машину цвета хаки — вроде той, на которой Груша угрожала отправить нас в тюрьму — и скрылись со двора.
Домой я снова пошёл пешком, думая о превратностях дня и судьбы, о Ваничкине и нашей странной дружбе, о разговоре с мамой Иветты и чувствуя, что запоздало слегка влюбляюсь в математичку.
Дома я сказал: всё закончилось благополучно — Ромкины родители вернулись, и нужда в ночлеге для него отпала. Но мама уже поставила в моей комнате раскладушку и застелила на ней гостевую постель. Я решил лечь спать на раскладушке — в знак солидарности с Ромкой, который переживал не лучшие минуты жизни.
[1] Сбор макулатуры и металлолома производился в советских школах на общественных началах в среднем 2-3 раз в год. Считался элементом воспитания подрастающих поколений, как ответственных граждан.
[2] Подразумевается популярная советская песня: «Если вы, нахмурясь, выйдете из дома»
С тех пор, как я решил стать историком, наши отношения с дедом сильно изменились. Раньше он время от времени интересовался моими успехами, но никогда не пытался повлиять на моё воспитание, держась подчёркнуто нейтрально. После того, как я первым сделал шаг навстречу и интересом к академику Марру продемонстрировал, что прихожусь профессору внуком не только по крови, но и по духу, он счёл былой нейтралитет неактуальным. Не исключено, что ему, не имевшему сыновей, все эти годы не терпелось принять участие в формировании моей личности, но он себя сдерживал из соображений деликатности, а теперь с облегчением её откинул.
