По правде говоря, мое желание залезть на вышку не было ни спонтанным, ни даже оригинальным — мне подал пример Ромка Ваничкин. Всё свободное время у Ромки теперь уходило на добычу и перепродажу дефицитных вещей — от джинсов и кроссовок до редких монет и валюты (он первый показал мне, как выглядят американские доллары и западногерманские марки). За это могли и посадить, или, по меньшей мере, устроить крупные неприятности, но у Ваничкина был план, заставлявший его плевать на опасность: он решил заработать кучу денег и жениться на бывшей математичке. Иногда им овладевали тревожные сомнения: а вдруг Иветта выйдет замуж ещё до того, как он разбогатеет? После памятных событий наша дружба с Ромкой не то, чтобы возобновилась: мы по-прежнему мало общались в повседневной жизни, но я оказался единственным, с кем он мог поговорить о своей любви. Время от времени Ваничкин звонил мне и предлагал прогуляться. Мы ехали к дому математички, чтобы из глубины двора наблюдать за её окнами, или просто шлялись по городу, строя планы, как предотвратить досрочное Иветтино замужество (в основном планы сводились к тому, что нам нужно быстрее взрослеть). Однажды нас занесло в Центральный парк, и Ромка, чтобы выразить свою страсть, забрался на вышку и написал мелом: «Иветта, я тебя люблю!». Произошло это ещё в начале весны, и тогда я подумал, что, когда влюблюсь, сделаю так же.
На пятой секции стало страшновато: про вышку говорили, что из нее убраны болты крепления, и теоретически она может упасть в любой момент. Я поднимался, время от времени бросая взгляд на Веронику. В какой-то момент от этого слегка закружилась голова, и я решил не смотреть вниз, пока не доберусь до самого верха.
Наверху была небольшая скамейка — несколько прибитых к железу брусьев с редкими крапинками облупившейся краски. Я сел на неё, закурил и посмотрел вниз: у подножия вышки Вероники не было. Я стал высматривать Ромкину надпись, но не нашёл — вероятно, её смыло дождём.
Мела под рукой не было, пришлось пустить в ход ключ от квартиры. Царапая на скамейке имя «Вероника», я то и дело посматривал вниз. Минут через пять я начал спуск, и внизу прождал ещё какое-то время, надеясь на возвращение Вероники. Потом я пошёл её искать.
Я обошёл несколько раз вокруг озера, ещё раз поднялся к месту, где всё произошло, и снова побывал у парашютной вышки. Часа через два произошедшее стало казаться далёким, произошедшим чуть ли не годы назад, и появилось ироничное сомнение — существует ли Вероника на самом деле. И всё же я твёрдо решил на всю жизнь запомнить число, когда наступило будущее: это случилось двенадцатого июня. Спустя какое-то время стало казаться, что всё же — тринадцатого. Но не исключено, что пятнадцатого.
Недели через три мы с профессором Трубадурцевым отбыли в Москву. Дед решил показать мне свою малую родину — как задолго до моего рождения с той же целью два раза возил в столицу СССР мою мать и её младшую сестру. Для этой поездки он заблаговременно пустил в ход свои связи учёного, ветерана войны и коренного москвича: нас на пять дней, с понедельника по пятницу, поселили в гостинице «Минск» — не самой шикарной (позже ей присвоили три звезды, а ещё позже снесли, как морально устаревшую), зато в самом Центре — на главной улице Горького, между площадями Пушкинской и Маяковской. Это обстоятельство сильно отличало второе посещение Москвы от первого, предпринятого с родителями тремя годами ранее, когда толи из-за дефицита гостиничных мест, толи по иным причинам, мы жили на даче отцовского приятеля студенческих лет, в часе езды от города.
Москву отец и дед тоже показывали по-разному. Отцу всё вокруг напоминало о студенческо-аспирантских годах: его несло ностальгической волной, и порой она обретала непредсказуемую силу у какого-нибудь неприметного объекта — вроде пельменной рядом с ГУМом или рюмочной на Никитских воротах. Профессор держался степенно, даже отстранённо: о его эмоциях можно было догадаться, когда он, громко выдохнув и слегка наклонив голову вперёд, приветствовал пространство:
— Ну, здравствуй, Москва Даниловна!..,
— Ну, здравствуй, Моховая!..,
— Ну, здравствуй, Масловка!..
