Несмотря на то, что к тому времени Трубадурцев сильно исхудал, бывший следователь, а теперь начальник лагеря его узнал. И сделал спасительный жест — перевёл санитаром в лазарет. И тем самым помог выжить — в первые годы войны питание заключённых резко ухудшилось, а планы по заготовке леса наоборот повысились, и смертность в лагере стала очень высокой. За три с половиной года они несколько раз сыграли в шахматы: во время одной из партий Трубадурцев рискнул обратиться не «гражданин начальник», а по имени-отчеству, и спросил, что такое, по его мнению, ум? Начлаг некоторое время рассматривал его, как диковинку, и ответил удивлённо: «Я думал, ты всё понял давно: ум — это я и те, кто вас охраняет, глупость — это ты и те, кто в бараке!»
Сказанное Павел Михайлович демонстрировал на шахматной доске: Трубаурцеву, который считал себя неплохим игроком, лишь дважды удалось свести партию к ничейному результату. В случае своего проигрыша начлаг награждал победителя кусочком хлеба и пятью папиросами, при ничьей предлагался выбор между первым и вторым — дед оба раза выбрал папиросы. Но чаще он слышал: «Иди тренируйся», что звучало цинично, поскольку тренироваться у заключённых не было никакой возможности, однако дед никогда, даже внутренне и мимолётно, не позволял себе отрицательных чувств к начлагу — ни ненависти, ни презрения, ни обиды — опасаясь, что тот их обязательно почувствует и вернёт его на лесоповал.
Однажды между ними состоялось что-то вроде научной дискуссии. Выигрывая очередную партию, Павел Михайлович внезапно спросил Трубадурцева: «Так ты и академика Лысенко считаешь научным самозванцем?» — «Нет, — дед удивился и испугался — Академик Лысенко — биолог, а я — лингвист. В биологию никогда не лез». — «Это тебе только кажется, — возразил начлаг, — из-за недостатка политического чутья и широты мышления. Ты же мне сам рассказывал: академик Марр объяснял сходство языков их взаимовлиянием, а не родственностью, так? Академик Лысенко утверждает то же самое: свойства растений зависят от окружающей среды и взаимовлияния, а не наследственных качеств. Академик Марр считал сравнительно-историческое языкознание буржуазным пережитком — академик Лысенко считает буржуазным пережитком наследственные законы Менделя. Ты против академика Марра — получается, ты и против академика Лысенко»! Дед снова повторил, что он — не биолог, и потому не может утверждать наверняка, но может предположить, что в биологии точка зрения академика Лысенко не является единственной — вероятно, есть и другие. «Были, — поправил его оппонент, — были другие. Теперь с ними разобрались. Про академика Вавилова слыхал? Академика Лысенко критиковал. Знаешь, что с ним стало? Это ты тут, как на курорте отдыхаешь, а его к высшей мере приговорили, понял?» Тут дед испугался по-настоящему: разговор мог быть просто разговором, но также бывший следователь мог счесть, что в своё время обошёлся с Трубадурцевым слишком мягко, и теперь хочет исправить неуместный гуманизм. Он несмело возразил: хотя утверждения академиков Марра и Лысенко, по точному замечанию Павла Михайловича, практически тождественны между собой, они всё же относятся к разным сферам знания — растения создала природа, а язык создан человеком. «А человека кто создал? — усмехнулся начлаг. — Не природа что ли?.. Эх ты, Галилей недоделанный! Мат тебе. Иди тренируйся».
Осенью сорок третьего, когда срок Трубадурцева подошёл к концу, Павел Михайлович вызвал его к себе и сказал, как о деле решённом: «Сиди ещё — живым останешься». Трубаурцев больше всего боялся такого поворота и возразил: он хочет на фронт — сражаться с фашистами, а, если получится, — сначала повидать мать. «Вижу, ты и в лагере не поумнел, — с некоторым сожалением констатировал его собеседник. — Ты ноги до сих пор передвигаешь только потому, что пока моим умом живёшь: не посади я тебя в тридцать восьмом, ты бы уже сгинул где-нибудь под Смоленском или Ржевом. Не устрой я тебя в лазарет, ты бы давно уже околел на лесоповале». Дед тут же согласился: так оно и есть, он очень хорошо понимает, что гражданин начальник — его благодетель и дважды спаситель. И именно на это весь его расчёт: раз ему уже однажды посчастливилось встретить такого хорошего человека, как Павел Михайлович, то, глядишь, и дальше ему будет сопутствовать удача. Следующие несколько секунд решали дальнейшую судьбу Трубадурцева. Оба прекрасно знали: для автоматического продления срока начальнику лагеря совсем не требуется согласие заключённого. «Ладно, будь по-твоему, — после раздумья решил ангел-хранитель в погонах. — Если не убьют, напиши мне после войны. Посмотрим, что с тобой станется. Бери на удачу», — и он выдал Трубадурцеву на прощание пять папирос и кусок хлеба.
