Абрикосова засмущалась и сочла за лучшее перевести разговор на общественные темы:
— Так ты думаешь, Горбачёва скоро свергнут? — поинтересовалась она. — И снова начнут закручивать гайки?
— Похоже, всё идёт к тому, — я глубокомысленно вздохнул. — А какие ещё могут быть варианты?
Жанка согласилась: вроде бы никаких.
У репутации неординарного мыслителя имелась своя ахиллесова пята — её требовалось регулярно подтверждать. Добывать умные мысли из собственной головы в необходимых количествах не получалось. По наивности я предположил, что их без особых усилий можно наковырять в философии, и даже прочёл диалог Платона о красоте (эта тема казалась мне наиболее актуальной и привлекательной), но только больше запутался. Софист Гипий утверждал, что самое прекрасное в мире — это золото, а Сократ ловко ставил его в тупик вопросом: какая из девушек красивее — настоящая или сделанная из золота? Гипий вынужден был признать, что всё же настоящая. Так они ни к чему и не пришли: Сократа интересовала сама идея прекрасного — объединяющая красивый горшок, красивого коня и красивую девушку, и в завершение он констатировал, что красота — это трудно. С последним утверждением я с оговорками соглашался, но не знал, как применить в разговоре с Вероникой и Абрикосовой.
Отчасти меня выручали их разговоры о собственных делах: в них я мог выступать простым слушателем. Они часто обсуждали причуды своей квартирной хозяйки — одинокой женщины за сорок. У жизни на квартире имелись свои преимущества: например, в общежитии после одиннадцати вечера из соображений экономии отключали электричество, и комнату надо было делить на четырёх человек. Зато теперь хозяйка бдительно следила за порядком не только в их комнате, но даже на выделенной под их продукты полке в холодильнике, и требовала мыть посуду посреди обеда: поели суп — помойте тарелки и ложки и только тогда можете переходить ко второму, съели второе — помойте тарелки и вилки и только тогда можете переходить к чаю или кофе. На вопрос — почему нельзя помыть всё сразу после еды? — отвечала: «Тараканы заведутся». О том, чтобы пригласить кого-то в гости (что свободно допускалось в общежитии до девяти вечера) не было и речи.
Постепенно я научился быть экономным: рассуждения профессора Трубадурцева о языке — из тех, что не входят в обычный учебный курс — я растянул на несколько свиданий.
— Скажи мне, Василий, — спросил на одной из лекций дед, — отчего власть предержащие то привечают поэтов, то преследуют?
Ответ у Шумского был наготове:
— Поэты говорят правду.
— Ты так думаешь?
— Они выражают, — пояснил Вася, — то, что другие только чувствуют, но сказать не могут.
— Хм, — профессор привычно прошёлся по кабинету и процитировал строфу из Тютчева:
Ты скажешь: «Ветреная Геба,
Кормя Зевесова орла,
Громокипящий кубок неба,
Смеясь на землю пролила».
— В чём тут правда? Нежели все современники Фёдора Ивановича, глядя на майскую грозу, именно так и думали, но сказать не могли?
Шумский вынужден был признать:
— Вряд ли.
— Что ж, тогда давайте разбираться. Вы слыхали выражение «Винтовка рождает власть»? Хорошо. А такое: «Деньги правят миром»? Тоже слыхали? Очень хорошо! Так знайте: это чушь. Руки принимают за голову — вот, где путаница. Человек с винтовкой, товарищи дорогие, если он сам от себя вышел на большую дорогу, всего лишь разбойник, да. Он — такая же власть, как уличное изнасилование — законный брак. А если не сам от себя? Тогда он подчиняется своему командиру. А тот — своему, и так до самого верха. А самый главный командир и пистолета с собой, как правило, не носит. И тем не менее ему подчиняются все люди с винтовками и пушками, и ракетами. Почему, как вы думаете?
Мы с Васей лишь пожали плечами: потому что в обществе так принято — так когда-то договорились.
— Потому, что оружие и деньги — лишь инструменты власти, но не сама власть, — веско сообщил профессор. — Власть — это приказ, распоряжение, закон. Власть — это Слово. Сильные мира сего друг друга по физиономиям не лупят: они соперничают лишь в том, за чьим словом больше силы. Сказал и — всё пришло в движенье, дело завертелось. Потому так за власть и цепляются, да! Если упал с властных высот, ты уже, кроме своих домочадцев, почитай мало кому интересен: бывшие коллеги считают тебя онемевшим — твоё слово больше ничего не значит. Именно так, молодые люди! А почему слову правителя подчиняются? Потому что ему так или иначе доверяют — может быть, не все, но большинство. И какого правителя мы считаем самым плохим? Того, у кого слова расходятся с делом: говорит одно, а на деле получается другое. Тогда всё разрушается: ложь в обороте властных слов — как фальшивые ассигнации в обороте денег. Без доверия не может существовать ни власть, ни финансовая система. А отсюда, молодые люди, у меня к вам вопрос: вы замечали, как язык по своей природе схож с деньгами?
— С деньгами? — удивился Вася.
— Разве схож? — усомнился я.
— Не выдумывай, солнышко, — Вероника игриво шлёпнула меня по руке. — С чего вдруг язык похож на деньги?
