— Ну, как же не схож? — довольный нашим недоумением дед снова степенно прошёл по кабинету. — Очень схож!
— Судите сами, — я небрежно пожал плечами. — Язык — основное средство общения, деньги — основное средство взаиморасчётов. У денег — накопительная функция, у языка тоже — язык накапливает информацию и передаёт её от поколения к поколенью. Деньги можно потратить на что-то бесполезное, промотать, а можно, скажем, построить завод, производить товары и получать прибыль. И слова можно потратить на пустую болтовню, а можно составить текст, который воодушевит миллионы людей. Деньги бывают фальшивыми — слова бывают лживыми. Деньги — условны, так как в каждой стране они свои и могут меняться. И звучание слов — условно: одинаковые предметы в разных языках обозначаются разными наборами звуков. Деньги подвержены инфляции — так и слова тоже! Помните, у Маяковского: «Слова у нас, до важного самого, в привычку входят, ветшают, как платья»? Это оно и есть. Деньги по сути — язык экономики.
— Убедил, солнышко, — Вероника задумчиво кивнула. — Жанка, мы с тобой, оказывается, бухгалтеры, ты знала?..
— А знаете, — спросил я в другой раз, — почему по зарубежной литературе вы проходите английских писателей, французских, немецких, итальянских, испанских и почти не проходите, скажем, венгерских, чешских, румынских, польских, норвежских?
— Потому что литература в этих странах сформировалась позже? — предположила Абрикосова.
— Не в этом дело, — я покачал глубокомысленной головой. — Литература началась с героических эпосов — с воспевания героев и подвигов. Поэтому отдельные литературные гении могут встретиться в любом народе, но великие литературы возникают только у великих держав — достигших внушительных военных побед.
— Ты думаешь, дело в этом? — задумалась Вероника.
— Ещё бы! Не зря Шекспир появился во времена, когда Британия завоевала Ирландию и начала путь к империи, над которой не заходит солнце. Недаром наша великая литература возникла после победы над Наполеоном — фактически над войсками всей Европы. Неслучайно в США до Второй мировой войны американскую литературу преподавали в рамках английской, а после того, как Штаты вырвали пальму мирового первенства у Великобритании, она выделилась в самостоятельный предмет.
— Вот тебе и ответ, дорогой Василий, — заключил профессор. — Поэтов привечают и преследуют потому, что язык — сам по себе оружие и драгоценность. Словом можно уязвить, словом можно обогатить. Слово настоящего поэта действенно, а, стало быть, властно. И власть предержащие хорошо это понимают, да.
Шумский уже был поэтом, но после такого объяснения захотел быть ещё сильнее.
— Солнышко, признавайся: ты не сам до всего этого додумался! — Вероника недоверчиво склонила голову набок. — Или где-то вычитал, или я ничего не понимаю в этой жизни! А-а, поняла: тебе Илья Сергеевич всё это объяснил?..
Опасная истина, что во лбу у меня совсем не семь пядей, наиболее явно стала проступать после того, как Вероника и Абрикосова взялись натаскивать меня писать сочинения по литературе и подтянуть грамматику — для выпускного и вступительного экзаменов. Отказаться от их репетиторской опеки я не мог: она была необходима для конспирации на случай провала. Веронику беспокоило, что нас ненароком может увидеть в городе кто-нибудь из университетских преподавателей — тот, кто знает и её, и меня — и сообщить об увиденном моему отцу. Вот тогда-то можно будет сделать приличное и безопасное объяснение наших встреч. Для полной убедительности в версию прикрытия привлекли и Абрикосову: заподозрить, что у меня роман сразу с двумя студентками невозможно.
Первое же принесённое школьное сочинение Веронику разочаровало: оно было сверхобычным.
— Солнышко, ну, что за ужасный штамп: «В своём произведении автор хотел сказать»? — огорчилась она, листая мою школьную тетрадь. — Ты должен высказывать свою точку зрения, а не объяснять, что хотел автор. А где тут твоя точка зрения? Ни одной свежей мысли! Когда слушаешь тебя — просто светлая голова. А тут — словно другой человек писал. Если хочешь написать хорошее сочинение, нужно подходить с душой, а не как к рутине!
Я чувствовал себя одновременно и виноватым, и униженным.
— А, может, так и лучше, — возразила Веронике Абрикосова, и за это я готов был Жанку расцеловать. — А то ты не знаешь наших тёток с кафедры современной литературы! Одна оригинальность оценит, а другой — подавай, как в учебнике. Неизвестно, кто станет его сочинения проверять…
Наша с Вероникой разница в возрасте казалась мне темой, задвинутой на задний план. Спорадическое репетиторство, в котором мне принадлежала роль младшего, снова вывело её на авансцену.
— Ты посмотри на себя, солнышко, — сказала Вероника после проверки моего очередного сочинения. — Тоненький, розовощекий, мальчик-колокольчик! Какой из тебя муж, отец семейства? А ребёночка хочу!
— Ты хочешь… ребёночка? — поразился я. — Вот прямо сильно-сильно?
— А ты как думал? Только об этом и мечтаю: выносить ребёнка, родить, покормить его грудью и — можно хоть умирать: большего счастья нет.
