— Как это зачем? Для чего замуж выходят? Чтобы иметь семью. Сам подумай: что у нас с тобой могло быть? Ещё несколько лет вот так прятаться? Что это за любовь?
— Ты хочешь сказать, у вас и свадьба была и всё такое?
— Ну, конечно, была! И родители наши давно знакомы. И вообще… Вот сейчас приехала оформлять документы, на заочное перевожусь.
— Так просто: сделал предложение, и ты согласилась? Сразу согласилась?
— Солнышко, помнишь, мы договаривались: если кто-то появится у тебя или у меня, сразу сказать? Помнишь? Вот я тебе и говорю: я вышла замуж. И этого уже не изменишь. Ты не обижайся, так будет лучше. Тебе спасибо за всё, ты очень милый. Давай встретимся лет через пять, и ты сам увидишь…
— Что увижу?
— Что так лучше.
Она стояла, ожидая, когда я её отпущу и со сценой расставания будет покончено. Её мысли уже были связаны с хлопотами отъезда, и встреча со мной, вероятно, входила в длинный перечень срочных необходимых дел — наряду с упаковкой зимних вещей и получением каких-нибудь справок.
Я потихоньку привыкал к происшедшему.
— Так вот он ты какой, — медленно произнёс я после паузы, — цветочек аленький.
Вероника поняла эти слова по-своему и в ответ покачала головой.
— Не расстраивайся, — сказал Вася, протягивая мне бутылку «Каберне», — у тебя будет ещё тысяча таких вероник.
Я скорбно усмехнулся и припал к бутылке.
Рядом полыхал закат. Мы сидели на крыше, на деревянных ящиках из-под фруктов, ещё один ящик служил столом. На той самой крыше, где чуть больше года назад я сообщил друзьям, что стал мужчиной. С той поры мы ещё раз тридцать здесь бывали, но сейчас в этом повторении места мне увиделся особый смысл:
Вместе с тем в голове никак не укладывалось, что моя Вероника теперь — чья-то жена. Как-то это было стремительно, необычно и неправдоподобно. Меня не оставляло ощущение, что та Вероника, с которой я разговаривал несколько часов назад, Вероника с незнакомой прической, так её менявшей, это — не настоящая Вероника. А настоящая находится где-то у себя дома, она вернётся и позвонит мне в конце августа. Из-за этого ощущения, рассказывая друзьям о случившемся, я чувствовал себя немного лжецом — я сообщал им то, во что сам не очень верил.
Они поверили до обидного быстро — моя связь с Вероникой для них была почти умозрительной. Васю поразил, пожалуй, не сам факт нашего расставания, а его причина и форма: до сих пор свадьбы не подступали к нам так близко. В этом был новый, взрослый, момент. К тому же расставаться без последнего объяснения казалось ему несправедливым. Он несколько раз уточнил, не поссорились ли мы напоследок, когда виделись в предпоследний раз, и несколько раз повторил: «Вот она даёт!» и: «Ну это она вообще!..»
А вот Зимилис, наоборот, не видел в происшедшем ничего ни удивительного, ни возмутительного.
— А что вы хотели? Это — жизнь! — сообщил он, философически разведя руками. — С тех пор, как мы окончили школу, жизнь ушла далеко вперёд. Теперь так и будет: они будут жениться, мы выходить замуж. То есть наоборот, мы замуж, они… тьфу ты! Ну, вы меня поняли. Чао, бамбино! Детство кончилось.
У Зимилиса ещё никогда не было подруги, и говорил он не иначе, как от лица поколения.
— И что с того? — спросил я.
— Да ничего, — Димка пожал плечами. — Это я так. Вдруг вы ещё не поняли.
Вообще, в тот вечер Димка был не совсем похож на себя: он держался подчёркнуто невозмутимо и, когда не жевал, делал скептическую физиономию. В тот вечер мы собирались отметить его предстоящий отъезд на вступительные экзамены в Киев, так сказать, выпить на дорожку, и, должно быть, оттого в нём психолога было больше, чем обычно. Правда, это был какой-то обленившийся психолог, чуть ли не уставший от долгой практики. Было даже удивительно, что Димка не пытается выяснить, какие чувства я на данный момент испытываю, и не порекомендовать ту или иную линию поведения. Он пододвинул ближе к себе открытую жестяную банку с кабачковой икрой и, обдирая корку с батона, раз за разом отправлял икру в рот. Так продолжалось до тех пор, пока Вася, призывавший меня сосредоточиться на экзаменах и обратить взор в будущее — туда, где разгуливают симпатичные девчонки, которые только и поджидают встречи со мной, не сказал ему: хватит жрать, давай подключайся, ты психолог или кто?
Димкин рот в этот момент был забит очередной порцией хлеба с икрой. После Васиных слов он нетерпеливо помахал мне рукой, чтобы я передал ему бутылку. Глотнув вина и дожевав, Зимилис окинул меня скептическим взглядом, а потом вопросительно посмотрел на Шумского.
— А что ты его утешаешь? — он лениво мотнул головой в мою сторону. — Он же сам хотел её бросить.
— Э! — Вася удивился. — То есть как?
И посмотрел на меня, ожидая подтверждения или опровержения.
— Зёма, ты сбрендил, — произнёс я с горечью. — Когда это я говорил, что хочу бросить Веронику? Вот когда?
