В 1918 г. первый больш[ой] Круг оренбургского казачества[1523], заседавший в Центральной гостинице, мое дело разбирал. Обвинитель выступал Акулинин[1524]. Полковник меня на разбор дела на заседании Круга не допустил, я находился под надзором в кабинете Акулинина[1525] в присутствии полковника Полякова и двух других полковников, неизвестных мне. Явился Акулинин, объявил мне, что Круг меня оправдал, но за отсутствием Акулинина в продолжение 2-х часов меня Поляков всячески оскорбил в измене казачеству, об оскорблении чести офицерства, едко издевался, что власть жидюги[1526] Керенского мне вскружила голову, только надо подумать дойти до такого боевому офицеру. Акулинин подал руку и еще раз напомнил – Вас Круг простил. Я очень много хотел говорить с Вами, но не имею время, и предложил мне немедленно ликвидировать жидовские[1527] комитеты, где я был председателем Бердской сотни, я ему объяснил, что комитеты распущены в силу приказа. В сентябре 1918 года я был послан с Бердской сотней на Самарский фронт в 25 каз[ачий] полк, где был командиром 1 сотни в продолжение 3-х месяцев на Самарском фронте, меня два раза предавали полевому суду. Первое дело меня обвиняли за срыв всеобщего наступления на станцию Гамалеевка, но генерал Корноухов Н., начальник Самарской группы, виновности моей не усмотрел, второй полевой суд состоялся в дер. Гамалеевке, обвиняли меня в сношении с красными. Моя сотня была в сторожевом охранении в дер. Гамалеевке, стояла на постах, совместно с переодетыми офицерами из народников[1528] под предлогом связи два казака ходили по постам, агитировали против назначения диктатора Колчака и агитаторов сдаваться красным, а в крайности стрелять вверх. В ту же ночь была задержана женщина, видимо подпольщица, которая в большинств[е] была при моей квартире, у которой оказались мои двухнедельные секретные слова, женщина была повешена в ту же ночь в дер.
Гамалеевка. Офицер, инкогнито находящийся на посту, перепугался, не мог арестовать агитаторов и тут же ушел с поста к начальнику сторожевого охранения и обо всем доложил, экстренно назначили несколько переодетых офицеров задержать агитаторов, но их нигде не оказалось.
На состоящем полевом суду[1529] из десяти старших офицеров мне задавали вопросы – Вы должны знать, кто были агитаторы, я воспользовался ссылкой на казаков второго отдела[1530], каковых одна сотня была в нашем 25 пол[ку], что же натурализованы еще в станице большев[иками] братьями Кашириными[1531], на заданный вопрос, как попали секретные слова в руки большевитских агентов, я уверил суд, что были выкрадены, и в доказательство показал в полевой книжке донесение о пропаже секретных слов. Несколько офицеров высказались в мою пользу, особенно какой-то казач[ий] есаул, называл себя Благословенного поселка. Подозрение с меня было снято, я всюду казакам надежным передавал газеты и воззвания под предлогом курительной бумаги, которую я получал из 24 Желез[ной] дивизии. На станции Ново-Сергиевка наш 25 пол[к] самовольно отступил, полковник Поляков донес Дутову, а Дутов не замедлил издать пресловутый приказ отозвать 25 полк, обезоружить и отобрать кон[ское] снаряжение и вооружение и передать старикам.
Я случайно первый узнал о приказе от серба Бакича[1532], предупредил казаков, чтобы не отдавали старикам оружия и коней, а сам на Крещение ночью 1919 года[1533] ускакал в штаб 24 дивизии к тов. Павловскому.
Иван Е. Рогожкин
ОГАСПИ. Ф. 7924. Оп. 1. Д. 211. Л. 41–42. Машинопись.
Документ 4. И. Рогожкин. Гражданская война на Орском фронте
Гражданская война на Орском фронте
