9 ноября. Заходил ко мне генерал Полидоров[1824], своевременно бросивший свое место главного военного прокурора и устроивший себе совершенно постороннюю для своей специальности командировку в Харбин для выработки нормальной дислокации вновь восстанавливаемого корпуса пограничной стражи полосы отчуждения.
По его рассказу, под Петропавловском нас жестоко побили, причем одной из главных причин была измена карпаторусских частей и их переход на красную сторону.
Вспомнил свои предупреждения Дитерихсу и Рябикову[1825] по поводу карпаторуссов, сделанные мною на основании весьма основательных данных, сообщенных мне в Омске стариками-ижевцами во главе с Хлебниковым; ижевцы стояли в Куломзино вместе с формировавшимся тогда карпаторусским полком и не раз слышали в нем разговоры о том, чтобы в первом же бою перебить всех офицеров и уйти на красную сторону, а оттуда добраться и до дома.
Тогда мои предупреждения встречались весьма скептически, а временами явно враждебно. Дитерихс, Иванов-Ринов, Голицын[1826] и иже с ними были увлечены утопиями всевозможных формирований до крестоносцев включительно. Кто-то додумался до мобилизации карпаторуссов, в свое время очень быстро сдавшихся нам в плен и отлично устроившихся в Сибири рабочими в разных мастерских; их сорвали с работы, одели с иголочки, вооружили, снабдили обозом… и в первом же бою все это отправилось к красным.
Японское осведомительное бюро распространяет по Харбину по виду как будто бы и совершенно беспристрастные, но по сущности и освещению умышленно искаженные, тревожные и невыгодные для адмирала данные о положении на фронте и в Омске.
Не выдержал, поехал к Самойлову и Хорвату, и с разрешения последнего, вполне со мною согласившегося, послал телеграммы Семенову и Розанову с горячим призывом ввиду общерусской опасности всем тесно объединиться вокруг Верховного правителя и боевого фронта, сообщить им о нашей готовности поддержать их всеми силами и раздавить всех внутренних и внешних врагов, сплетников и провокаторов. С тем же обратился к биржевым комитетам во Владивостоке и Харбине.
10 ноября. Проект лечь в харбинский госпиталь не удался; совершенно нет мест; приходится лечиться дома. Послал адмиралу телеграмму с ходатайством усилить работу осведомительных учреждений и дать средства для самого широкого оповещения всего населения о происходящем в районе военных действий, а также и о планах и распоряжениях правительства. Имеем всюду многочисленные осведомительные органы с тысячами присосавшихся к ним тунеядцев и шкурников; расходуем на это дело десятки миллионов, оклеиваем плакатами все омские заборы, а население питается всякими сплетнями и слухами.
Все семеновцы ходят здесь гоголями, в ресторанах не стесняются – видимый результат невидимых вагонных махинаций.
11 ноября. В газетах приказ адмирала о назначении Сахарова главнокомандующим с подчинением ему Министерства путей сообщения и снабжения, служащие каковых объявлены состоящими на военной службе. Затем опубликовали более чем запоздалые оповещения о земле крестьянам и о созыве земского собрания.
С этого надо было начинать; теперь же это какая-то жалкая потуга вернуть что-то уже ускользнувшее из рук.
Настроение Омска очень хорошо характеризуется опубликованием дополнительного приказа о том, что командующим Московской группой армий вместо Сахарова назначается генерал Каппель[1827]. Сколько раз я пытался убедить адмирала о необходимости сократить наши высшие административные и военные инстанции. Теперь, более чем когда, это нужно и это нетрудно исполнить, а все остается по-старому. Катимся назад, резервов никаких, будущность самая мрачная, а мы назначаем командующего, да еще [ «]Московской группой армий», заведомо зная, что бойцов у него не наберется и на одну настоящую дивизию.
Думаю об омском положении и страшусь за судьбу офицерских семей; ожесточенно осуждаю себя за то, что в вопросе об эвакуации всех семей в Забайкалье и Приморье, с которым я так долго возился, не проявил достаточно резкой решительности и не добился соответственного результата в августе, когда настаивал на необходимости разгрузки Омска и ближайших тылов от всего небоевого. Каково будет положение женщин и детей во время хаотической эвакуации; чтобы представить это, достаточно вспомнить, что было при оставлении Уфы и Екатеринбурга, а потом Челябинска.
12 ноября. Последние известия из Омска меня прямо ошеломили;
вместо трезвых и решительных распоряжений несутся какие-то истерические вопли о недопустимости оставления Омска, ибо это равносильно признанию конца. По этим выкрикам случайная сибирская станица, знаменитая до сих пор только своей баснословной грязью и пылью, оценивается выше Москвы и ради ничтожной географической точки ставится на карту судьба всех сибирских боевых кадров. Несомненно, что в этом очередном омском преступлении сказывается влияние творца предыдущего челябинского преступления генерала Бетонная голова[1828] и его теперешних сподвижников Иванова-Ринова и казачьей конференции.
