Стоял солнечный сентябрьский день. Франческо Сфорца отрешенно смотрел на зеленые кусты самшита и остролиста, ощетинившиеся листочками, словно множеством клинков. Он думал о тяжелой утрате, поразившей его в самое сердце. Герцога переполняла печаль: Козимо де Медичи закончил свой земной путь всего несколько дней назад. Он умер на своей любимой вилле в Кареджи, окруженный любовью близких. Хотя бы это слегка смягчало боль Франческо: он не мог бы вообразить лучшей смерти. Однако в душе образовалась пустота. О ней не удавалось забыть ни на минуту, и было ясно, что даже по прошествии лет она продолжит напоминать о себе. С течением времени Сфорца убеждался, что мир, в котором больше нет его друзей, все меньше интересует его, словно с каждой смертью дорогого человека умирала и часть его самого. А Козимо де Медичи, вне всяких сомнений, занимал особенное место в сердце герцога. Не говоря уже о том, что эта смерть казалась предвестником его собственной: Франческо уже давно страдал от приступов болезни, приносивших ему боль и унизительное ощущение физической слабости. Даже ходить становилось все тяжелее.
Беда не приходит одна: не только его дорогой друг скончался в эти дни — та же участь постигла папу римского, бросившего все свои силы на организацию Крестового похода и укрепление Итальянской лиги. Понтифик умер от чумы, так и не дождавшись, пока корабли, обещанные ему Венецией для войны с турками, прибудут в порт Анконы.
Пию II не удалось увидеться с дожем Кристофоро Моро, который спешил к нему на своей боевой галере, веля за собой еще тринадцать таких же и корабли для солдат. К сожалению, большинство из пяти тысяч человек, прибывших сражаться с Мехмедом II, к тому времени потеряли терпение и разъехались по домам.
Напротив Франческо под лучами сентябрьского солнца, в окружении ярких садовых цветов сидела Бьянка Мария, и вид у нее был довольно обеспокоенный.
— Положение очень сложное, — говорил тем временем Чикко Симонетта, также находившийся в саду, обращаясь к герцогской чете.
Франческо и Бьянка смотрели на него со все возрастающим волнением. Обычно у Чикко на все имелся готовый ответ. И если уж он не знал, как поступить, то решения просто не существовало. В последние годы они оба привыкли полагаться на него в самые тяжелые моменты. Чикко показал себя гением дипломатии, образцовым секретарем, рачительным управляющим и рассудительным сборщиком податей. Он сумел наполнить казну герцогства, всегда зная, что предпринять, чтобы добиться наилучшего результата. Однако перед лицом смерти и он был бессилен.
— Оставьте нас, Чикко, — сказал Бьянка Мария. — На сей раз вы ничего не можете сделать.
Секретарь удалился.
— И что теперь? — спросила у Франческо супруга. — Как мы сможем сохранить мир? Козимо играл ключевую роль в поддержании равновесия между Миланом и Венецией, а понтифик был гарантом объединения сил для борьбы с общей бедой — Мехмедом Вторым.
— Который до сих пор не повержен и не намерен отступать.
— Именно, — подтвердила Бьянка. — Но больше всего меня беспокоит Венеция. Как всегда.
— Я знаю…
— Особенно если вспомнить, что Павел Второй — еще один венецианец, к тому же из семьи Барбо! — продолжила герцогиня. — Вы заметили, любимый? В этом плане Венеция — невероятно коварный и неуловимый враг. Григорий Двенадцатый, Анджело Коррер, приходился дядей Габриэле Кондульмеру, который стал папой под именем Евгения Четвертого, — брату Полиссены Кондульмер, матери Пьетро Барбо, то есть нынешнего понтифика.
— Они действуют очень хитро.
— Это правда, — подтвердила Бьянка Мария. — Будучи и без того главной силой в Италии, венецианцы третий раз за полвека добились папского престола, что означает постоянную поддержку со стороны Рима. Хотя надо признать, семья Колонна изо всех сил пыталась помешать им в этом.
— Но Колонна после Мартина Пятого так ни разу и не смогли одержать победу на конклаве.
Бьянка Мария задумчиво посмотрела на супруга:
— Что же будет дальше?
Франческо вздохнул:
— Что вы имеете в виду?
— Вы и сами знаете: мир теперь долго не продержится. Заручившись поддержкой Рима после избрания Павла Второго, Венеция не станет долго сомневаться и захочет вернуть земли, которые отошли Милану по Лодийскому соглашению. Годы идут, Франческо, мы с вами уже не молоды. А Галеаццо Мария? Как по-вашему, он готов? Будет готов? Признаюсь, я боюсь и его, и того, что может с ним случиться.
— Вы боитесь Галеаццо Марии?
— Да, именно так.
— Но почему?
Бьянка Мария горько улыбнулась:
— Вы еще спрашиваете? С тех пор как вы взяли его с собой, чтобы научить всему, что герцог должен знать о войне и о политике, он совершенно перестал разговаривать со мной и, что еще хуже, слушать меня. Мы оба знаем, как важно молодому мужчине уметь достойно себя вести, и, к сожалению, нужно признать, что Галеаццо Мария совершенно на по не способен. Вот только в прошлом году, когда его пригласили ко двору Гонзаги, вместо того чтобы уделять внимание Доротее, он только и делал, что досаждал ее молодым фрейлинам…
