Вцепившись в него правой рукой и уперев основание в пол, Филиппо Мария подтянул вторую руку и кое-как поднялся на ноги, тяжело переводя дух. Почувствовав в себе достаточно сил, герцог захромал ко второму костылю, который валялся на полу. Что до Марии, то она не двигалась и не произносила ни слова. Герцог слышал лишь ее тяжелое дыхание, которое будто вторило его собственному, пока он пытался поднять костыль с пола. Висконти выругался про себя, проклиная страдания, которые ему приходилось терпеть, выполняя самые простые действия. Чертовы ноги! Будь его воля, он давно переломал бы их! Он отчаянно ненавидел себя за врожденные увечья: не настолько тяжелые, чтобы приковать его к постели, но и не настолько легкие, чтобы счесть их обычным недостатком внешности.
Филиппо Мария издал звериный рык.
От этого сразу стало легче. Злость выплеснулась наружу, будто фонтан крови из открытой раны. Герцог засмеялся и снова взглянул на несчастную женщину, которая смотрела на него растерянно, но в то же время со жгучей ненавистью.
— Ни слова! — рявкнул Филиппо Мария, теперь уже твердо стоявший на ногах благодаря костылям. — Если не хотите оказаться на дне Навильо-Гранде с перерезанным горлом!
Аньезе смотрела на Бьянку Марию и не могла нарадоваться очарованию собственной дочки. Одетая в теплое шерстяное платьице, девочка радостно носилась по двору замка Аббья-те. За плечами у нее развевалась меховая накидка, придающая девочке вид крошечной великосветской дамы. Бьянка Мария обладала бледной алебастровой кожей, румяными щечками и умными живыми глазами, которые сверкали так, словно хотели вобрать в себя весь зимний свет, лившийся с перламутрового неба. На улице стоял мороз, устилавшие двор камни покрылись слоем снега, но Бьянка Мария, невероятно довольная, продолжала кружиться под падающими снежинками. Она поймала несколько белых звездочек и побежала показать их матери, но когда маленький кулачок раскрылся, внутри оказались только капли воды.
— Мама! Куда же делись снежинки? — воскликнула девочка, широко распахнув огромные зеленые глаза, которые были выразительнее слов.
Аньезе обняла дочь:
— Они растаяли, Бьянка. Тепло твоих пальчиков превратило их в воду. — Мать взяла девочку за руки и закружилась вместе с ней, приговаривая: — Ты красавица, малышка моя.
— А когда придет папа? — спросила та с лукавой улыбкой.
— Скоро. Но сейчас мы поднимемся наверх и попьем чего-нибудь горячего, хорошо?
— Да! — закричала девочка.
Аньезе повела дочь через арку внутреннего двора, а потом по ступенькам на второй этаж.
Наконец они оказались в просторной гостиной, освещенной теплым светом десятков свечей в кованых люстрах. В центре зала уже ждал накрытый стол. На белой кружевной скатерти возвышались разноцветные пудинги, имбирное печенье, башни из блинчиков, бисквиты, а посередине стоял поднос, полный засахаренного миндаля и звездчатого аниса. Кубки с пряным вином и горячими отварами из трав и лепестков роз распространяли чудесный аромат.
Виночерпий и стольник стояли рядом, готовые прислуживать во время трапезы. Бьянка Мария со всех ног кинулась к столу и забралась на стул.
Аньезе было приятно видеть дочь такой довольной и проголодавшейся, но все же она мягко заметила:
— Бьянка Мария, что за поведение, дорогая? Неужели тебя воспитывали варвары?
— Вы хотите сказать, гельветы[10]? Или германцы? Или те народы, которые победил Гай Юлий Цезарь и потом написал об этом в «Записках о Галльской войне»?
— Святые угодники, Бьянка Мария! Не надо, пожалуйста, сейчас хвастаться познаниями в истории, — строго заметила Аньезе. — Я хочу сказать, что сначала, прежде чем нестись к сладостям как угорелая, следовало дождаться матери. Разве я слишком многого прошу?
Девочка соскользнула со стула, подбежала к Аньезе, раскинув в стороны маленькие ручки, и обхватила ее колени. Женщину растрогало это внезапное проявление любви. Ее всегда поражали доброта и непосредственность Бьянки Марии.
— Ну-ну, — сказала она, поднимая личико девочки за подбородок. — Давай хотя бы снимем накидку и повесим сушиться. — Аньезе расстегнула золотую брошь, усыпанную драгоценными камнями, и сняла с дочери накидку из волчьего меха. — Давай сюда шапочку, — продолжила она, стягивая с малышки головной убор, и копна рыжевато-каштановых волос рассыпалась по плечам девочки, сверкая, будто расплавленная медь.
Тем временем Лукреция Алипранди, самая преданная камеристка из ближайшего окружения Аньезе, подошла помочь с одеждой Бьянки Марии.
— Позвольте мне, ваша светлость, — сказала Лукреция.
— Благодарю вас, моя милая, вы всегда так добры и внимательны, — ответила хозяйка, протягивая ей вещи дочери. Ведя девочку за руку к накрытому столу, она добавила: — Напомните мне позже поговорить с вами.
— Как прикажете, ваша светлость, — отозвалась Лукреция.
— Есть одно деликатное дело, которое я хочу поручить вам, — загадочно сообщила Аньезе.
Камеристка поклонилась и исчезла так же незаметно, как и появилась.
