…Беловежский двинулся к вагону-ресторану, где он оставил Лину с, отцом. Однако Лина встретилась ему на полпути. Волосы ее были спутаны, рукав платья надорван.
— Что случилось?
— Пристали двое. Тащили к себе в купе. Еле вырвалась. Спасибо, какой-то парень помог.
— Я как чувствовал, — мрачно проговорил Беловежский. — Да вот, опоздал.
— Опоздал, — как эхо отозвалась Лина.
Они оба смешались и замолчали.
— Ты извини мою жену. Не знаю, что на нее сегодня нашло. Обычно такая спокойная, выдержанная женщина.
— Красивая женщина, — снова, будто эхо, повторила Лина.
— Зачем же ты осталась в ресторане? И сейчас… Мне не нравится, что в этот поздний час ты ходишь по поезду одна.
— Одна? А с кем же мне ходить? — поинтересовалась Лина.
— С кем? — Беловежский попытался завладеть инициативой в разговоре: — Лина, я не мог сказать этого за столом… по понятным соображениям…
— По понятным соображениям.
— Перестань повторять мои слова, ты не маленькая!
— Не маленькая.
До него донесся смешок.
— Так вот что я хотел сказать. Я рад тебя видеть. И рад, что ты возвращаешься в Привольск. Хотя с прошлым, как ты сама понимаешь, покончено. К тому, что было, конечно, возврата нет и быть не может.
— Быть не может.
— Да, да… И все-таки я рад.
— Я тоже… У меня голова разболелась, я пойду.
Она повернулась и пошла. Беловежскому показалось, что он недосказал ей что-то очень важное. Машинально ухватил Лину за рукав, раздался треск ветхой материи, мелькнуло голое белое плечо, розовая ленточка на нем.
Она оглянулась, с удивлением посмотрела на Беловежского и скрылась.
Навстречу директору по проходу двигался один из заводских — завгар Лысенков. По легкой, понимающей улыбке, игравшей на его губах, нетрудно было догадаться, что последняя сцена не укрылась от его внимания. У Беловежского появилось желание сказать завгару что-нибудь резкое, чтобы согнать с его лица заговорщицкую, понимающую улыбку. Но тот, словно угадав это, сменил выражение лица на просительно-угодливое и, склонив голову, сказал:
— А я к вам, Роман Петрович, за помощью.
Еще недавно Беловежскому, занимавшему должность начальника производства, по работе редко приходилось сталкиваться с Лысенковым. Он внимательно рассмотрел его впервые несколько дней назад, когда вызвал к себе и попросил сменить своего личного шофера. Прежний, Гуськов, был небрежен и неопрятен, непонятно было, как его мог терпеть предыдущий директор Громобоев.
У Лысенкова — удлиненное лицо, какие принято называть «лошадиными», крепкая жилистая фигура. Волосы бурые, с медным отливом, крашеные, что ли? Возраст — солидный, он угадывался в истончившейся бледноватой коже лица, в обилии тонких морщин, прочерченных рейсфедером времени на лбу и на щеках. Отметив про себя эти морщины, Беловежский подумал: «Под шестьдесят мужику. Должно быть, воевал». Эта догадка подтвердилась. На другой день у него был телефонный разговор с отцом, и неожиданно тот попросил о внимании к завгару Лысенкову: «Он воевал под моим началом».
— Так что вам надо? — вспомнив об отцовской просьбе, Беловежский решил быть поснисходительней к завгару.
— Да вот, в Москве удалось выбить несколько ящиков запчастей. Решил прихватить с собой, благо буфетчик оказался знакомым, пообещал в подсобке разместить. А тут ему ревизией грозят. Вот дружок и взбеленился: «Забирай, говорит, свои железки к чертовой матери». Хочу вас просить — переговорите с начальником поезда. Ну, чтобы разрешил перекинуть груз в багажный вагон. А мы задним числом оплатим по прибытии. А можно и сейчас наличными. У меня по случаю деньги при себе имеются. Хотел что-нибудь в Москве прикупить, да не успел, с запчастями провозился.
— Хорошо. Попробую.
— Премного благодарен, Роман Петрович. За мной должок! Отплачу.
«Платы» завгара директору долго ждать не пришлось.
Наутро в купе раздался стук. В проходе стоял Лысенков, из-за его спины выглядывал рослый парень с синяком под глазом.
— Вот, шофера вам нашел. До последнего времени в Москве таксистом работал, а теперь к нам в Привольск едет…
— А зачем? — поинтересовался Беловежский, внимательно разглядывая симпатичное, несколько подпорченное синяком лицо парня.
— Темнит, — развел руками Лысенков. — Говорит, семейная тайна.
— Тайны надо уважать, — произнес Беловежский, пристально глядя в лицо Лысенкову. — В том числе — и семейные… А синяк откуда?
— Герой! Вчера в ресторане за примаковскую дочку вступился, из рук охальников вырвал.
Лысенков произнес эту фразу как ни в чем не бывало, словно не был свидетелем вчерашней сцены между Беловежским и Линой.
— Прибудем на место, приходите оформляться. Если документы в порядке, возьмем. С испытательным сроком, конечно.
Роман Петрович, и не оглядываясь на жену, знал: на ее полных губах играет насмешливая улыбка. Слова завгара о парне, спасшем примаковскую дочку из рук охальников, и последовавшая вслед за этим быстрая награда — прием на работу — не могли, конечно, пройти мимо ее внимания.
…А поезд дальнего следования тем временем с грохотом мчал к югу, накручивая на стальные колеса все новые и новые километры. Нес наших героев навстречу судьбе.
