— Нет, — сказала она. — Кажется, не приходилось. Я большая почитательница английских булочек.
— Я могу принести вам греческого меда, — сказал Парос. — У моей дочери собственная пасека. Наш мед гораздо темнее, чем американский. И в нем чувствуется вкус белой мускатной дыни и тимьяна.
— Я бы с удовольствием попробовала, — сказала Шарлотта.
Парос кивнул.
— Икария, — произнес он, не поднимая на нее глаз. — Мой родной остров. Он находится ближе к Турции.
— О, — только и сказала Шарлотта. Она пыталась придумать еще какие-то слова, чтобы связать разговор, но Парос ушел, и дверь каюты закрылась с металлическим щелчком — как ножницы, которые отрезали все ненужное.
Шарлотта опустилась на кровать. Будь она женщиной, склонной к рефлексии, то наверняка бы посочувствовала таким, как Парос, и его товарищам — ведь они наверняка мало получают за свою работу и теснятся в маленьких каютах ниже ватерлинии. Но Шарлотта о таком не задумывалась, это было просто невозможно.
В свое время она все же пыталась дойти до самой сути вещей. Например, в отношениях с Уинстоном. Она постоянно хотела понять, что с ним не так, стараясь предугадать, что ему нужно или чего он хочет — лишь бы удержать его от тоски, а позднее — от распития виски. Она старательно варила обеды, была уступчива в сексе, просыпалась раньше его, чтобы принять душ, одеться и красиво подать ему завтрак.
Но все изменилось одним субботним утром. Шарлотта, не снимая белой теннисной формы, сидела на кухне и разгадывала кроссворд в
И тут Шарлотта услышала чей-то крик. Оторвавшись от пятого пункта по горизонтали (место выступлений Бобби Шорта[65] — конечно же, кафе «Карлайл»[66]) и не успев дописать последнюю букву ответа, она замерла и прислушалась. Снова тихо. Немного обождав, Шарлотта вернулась к кроссворду (номер пятый по вертикали «место для пилота»). Быстро найдя ответ, она посчитала клеточки: все верно — «кабина». Вписала ответ и отложила карандаш. В то время она еще пыталась дойти до сути и понять, что же происходит.
Шарлотта медленно поднялась на второй этаж и прислушалась. Все было тихо. Неужели ей почудилось?
— Ли? — тихо позвала она.
И тут Ли взвыла как раненый зверь. Шарлотта кинулась на крик, который, кажется, раздавался из ванной. Помпончики на белых носках Шарлотты весело подскакивали в такт ее движениям. В ванной Ли пахло девичьим парфюмом. Ли стояла на цыпочках, поддерживая тело Уинстона, и лицо у него было…
Зачем он сделал это в ванной дочери?
Что она теперь скажет друзьям?
Почему Шарлотта не проверила, где Уинстон, до того как отвезти детей в клуб?
Как он мог оставить ее одну?
И что ей теперь делать?
Уинстон, почему, ну почему?
Можно было продолжать задаваться всеми этими вопросами или покончить с ними. Чтобы выжить, Шарлотта поступила как должно. И по сей день она не может смотреть в глаза Ли. Ведь только ей было ведомо, что Шарлотта не справилась. Шарлотта понимала, каким тяжким грузом легла эта тайна на плечи ее старшей дочери и что сейчас она находится на грани срыва. Шарлотту волновал один вопрос: справится ли ее дочь, чтобы не…
Нет, нет. Шарлотта судорожно сглотнула. Можно продолжать себя мучить или закончить с этим. Склонив голову, она помолилась за Пароса и Ли, за Корда и Реган, попросила Бога позаботиться на небесах о ее матери и отце, а еще о Минни. А потом она немножко помолилась о себе, после чего поднялась с кровати, готовая достойно отметить праздник на корабле.
Раздвинув занавески, Шарлотта ахнула. Вместо морской глади до самого горизонта взору ее предстало совсем другое зрелище. Натянув халат, она вышла на балкончик. Пристань целиком была заставлена туристическими автобусами и такси. А за всем этим царил средневековый мир: крепостные стены с зубчатыми бойницами целовали синее небо. А эта башня, кажется, называется
