— О, простите. После этого пришли французы, — продолжил Кико, — а потом британцы, которые правили нами вплоть до 1964 года, когда мы, наконец, обрели независимость. Так что наш остров имеет большое историческое значение.
— Потрясающе, — сказала Реган.
— У нас тут триста шестьдесят храмов. Что скажете? Не хотите посмотреть хотя бы один? Например, собор Святого Иоанна с двумя фресками Караваджо! Устрою вам небольшую экскурсию, а потом отвезу в порт.
Шарлотта поднесла бокал к губам и вдруг подумала про отца Томаса. Что она скажет в свое оправдание, предпочтя красное вино знаменитому собору? Он взял с нее слово, что Шарлотта пригласит его на чай и покажет фотографии своего путешествия. «Можно даже устроить слайд-шоу, — сказал он, жестикулируя своими большими руками. — У меня где-то есть проектор, я принесу. Совместим чаепитие с экскурсией по Европе».
Порой Шарлотте казалось, что, возможно, отец Томас даже более одинок, чем она сама.
Она со вздохом поставила бокал на стол и сказала, как будто специально для отца Томаса:
— Мы с удовольствием посетим собор.
Кико повез их обратно в Валетту в своем «Фольксвагене»-кабриолете, и Шарлотта почувствовала, что ее волосы пропахли морем (нужно обязательно рассказать об этом отцу Томасу).
Внешне собор и две колокольни выглядели очень скромно, но внутри красота была неописуемой, и у Шарлотты жар прилил к щекам. Она определила, что это стиль барокко. Как сказали бы ее внучки, это было
— Взгляните на полы, — шепнул ей Кико.
Кстати, как она могла
— Там, внизу под нами — четыреста склепов, — сказал Кико. — О чем они могли бы поведать нам? О неизбежности смерти и блаженстве жизни после смерти.
Шарлотта замерла, потрясенная. Ли подошла к ней и встала рядом.
— Как тебе? — спросила она.
— Звучит довольно грустно. — Ей показалась невыносимой мысль о том, что ей не дано испытать блаженства за оставшиеся бесценные годы и что для этого придется дождаться смерти.
— Грустно, но дает надежду. — Ли обняла мать. — А что, блаженство в другой жизни — тоже здорово.
Стоять рядом с дочерью было счастьем, и позднее, когда Шарлотта перебирала в памяти все мгновения их жизни перед тем, как Ли оказалась на краю балкона, зависнув над океаном, — позднее Шарлотта пожалела о том, что не сказала нужные слова. Она могла бы ответить ей: «Блаженство — быть здесь и сейчас» или просто «Ли, я тебя люблю».
Или она могла бы попросить: «Пожалуйста, не покидай меня».
Но вместо этого Шарлотта сказала:
— Ну что ж, блаженство в другой жизни — звучит неплохо.
Она произнесла эти слова машинально, не подумав.
Ранее Шарлотта бывала в Италии еще совсем ребенком, вместе со своими родителями. Единственное, что запомнилось из этого путешествия: вот она стоит в холодной дамской комнате возле своей мамы, а Луиза (если верить воспоминаниям) поворачивается к ней и говорит: «Я не плакала. А теперь иди поцелуй своего отца».
Шарлотта помнит, как побежала через полутемный ресторан к отцу. Он сидел в строгом костюме и даже не поднял на нее взгляда.
И вот теперь, шестьдесят лет спустя, она снова проснулась в Италии. Вернее, в итальянских водах. Ах,
— А вот и я, принес вам кофе. — В дверях появился Парос.
Шарлотт обмерла, повернулась к зеркалу, пытаясь поправить примятые после сна волосы, тщетно шаря в ящике тумбочки в поисках щетки.
— Ммм…? — Получилось что-то нечленораздельное.
— Я оставлю все это, а потом вернусь за подносом, миссис Перкинс.
— Благодарю вас! — выдохнула она ему вслед. Когда его шаги удалились, Шарлотта подхватила поднос, на котором стояли чашка, кофейник и дениш[98] с малиной (какой приятный сюрприз!), и вышла на балкон, ощутив на лице итальянский бриз. Она потянулась к листку бумаги, приняв его за чек, но это была записка:
