Как бы то ни было, Дементьевы слова дошли до ушей председателя Мартьяна. И когда поутру он шагал в сельское управление, встречные старики здоровались с ним, пряча в бороду ехидную усмешку. Сердце Мартьяна Алексеевича кипело, и всюду ему чудилась насмешка над ним, председателем вислоухим. «Обошли, объехали, гады!» — крепко стискивал он зубы, сжимал кулаки.
К вечеру Мартьян запил. Раньше самогон редко поманивал его, выпивал он мало, однако с охотой, — все недосуг, все дела.
Он сидел у Алдохи и, глотая стакан за стаканом, размазывал по лицу пьяные слезы. Страшно скрежеща зубами, он приближал свое лицо к темному лицу Алдохи, дышал тому в бороду винным перегаром и голосом, в котором и жгучая обида, и великая жалоба, говорил:
— Всех их на одну веревочку, всех!.. А я-то, дурак, поверил Астахе, до себя допустил. Казначей!.. Вот тебе и казначей! Обошли они нас, Алдоха, вокруг пальца обернули… Эх, если б не хворал ты эти последние месяцы, — мы бы им показали советскую власть! Два бы партийных большевика… А теперь вон ты один, потому какой из меня большевик… ворона! И за что купили? За красивую бабу, за богатейский достаток купили! Дайте мне этого Спирьку, дайте!.. В штыки приму, голову шашкой сыму! — орал Мартьян Алексеевич.
— Никакого тут Спирьки нету, — спокойно осаживал председателя Алдоха, тряс его за грудки.
Хмель ничуть даже не разбирал его, — Алдоха пил за кампанию, чтоб не обидеть старого товарища, чтоб не пошел Мартьян куда в другое место и не получилось большой огласки.
— Никакого Спирьки нету, — вразумлял Алдоха. — Вот уж вернется… Да ты не убивайся, не с чего убиваться-то: подумаешь, один кулацкий голос лишний. Далеко на нем не уедешь… Наше от нас не уйдет, не Спирькиным голосом революцию вспять повернуть.
— Не об этом я, — знаю: ничего им не сделать с нами! Да ведь обидно! Обида — она вот где у меня! — стучал себя в грудь председатель Мартьян.
— Ну что ж… обида… — подыскивал успокоительные слова, суровый Алдоха и не находил их.
Мартьян то и дело наполнял свой стакан.
На другой день председатель Мартьян Алексеевич неожиданно исчез из деревни, — как сквозь землю провалился…
Куда же, в самом деле, девался он? Это больше всего занимало партизан, демобилизованных, молодых парней. Уж больно кололи глаза смешки о Спирькином предательстве. Хотелось порасспросить Мартьяна, — так ли, не зря ли треплют языками старики, не рано ли смеются?
Мартьяниха только утирала запаном слезы да руками разводила. Партизаны приходили к Алдохе, ловили его на тракту. Алдоха решительно ничего не знал о председателе, касательно же Спирьки, отрезал категорически:
— И охота вам богатейской сплетне верить! Понапрасну баламутитесь.
Партизаны отчаливали ни с чем, махали руками, — черт, дескать, и тот в этом деле ногу сломит.
Справные мужики похохатывали: не выдержал-таки Мартьян, за все его прежнее изгальство возместилось ему сторицей. Кой-кто пронюхал о том, что председатель запил горькую, сбежал на тугнуйские заимки, заливает там свою обиду и никак залить не может. Покаля и Астаха покатывались меж собою над Мартьяном больше всех.
И конечно же, раньше других, узнал об этом Алдоха. Никак не ожидал он, что запой Мартьяна примет такой размах, и горестно скреб в заросшей патлатой голове: что делать? Если бы предвидел он, что получится такое, разве дозволил бы, — да ни за что в жизни! Никогда с Мартьяном Алексеевичем подобного не случалось, кто мог думать… Он пресек бы пьянство испытанного друга, в самом корне, не давал бы ему потачки… «Вишь, думал от чужих глаз схоронить, а что приключилось… Сам ему подливал», — лютовал на себя Алдоха.
Он никак не мог простить себе: как это он проглядел Мартьяна, позволил ему выйти тогда поздно вечером, — а того и след простыл. «Зачем отпустил, не вызвался сам: сходить за опохмелкой, почему на койку не уложил?»
Четыре уж дня прошло после исчезновения председателя, дело принимало худой оборот. Посоветовавшись с его потерявшей голову женою, Алдоха решил объехать вершно заимки, отыскать Мартьяна, вызволить из беды, уберечь от позора.
Он нашел его на самой дальней заимке. В открытой всем степным ветрам дырявой избушке, в стуже, в полнейшем одиночестве, с закоченевшими синими руками, опухший, лохматый, председатель Мартьян выглядел страшно. Он сидел перед опорожненной четвертью и, еле ворочая языком, говорил ему одному видимому собеседнику — там, в углу:
— Вот кончалась… вот, вить, кончалась, антихристова дочь! Он кулаком поддал четверть. Посудина со звоном полетела на пол.
Алдоха подошел к нему вплотную, запустил пятерню в его лохмы, поднял свисающую на стол голову:
— Эк его, надрался! Батюшки светы! Да ты в уме ли?
— В уме, — прохрипел Мартьян.
— Оно и видать, — строго сказал Алдоха. — Председателя по всей деревне ищут, а он… Там люди из города приехали… Начальство, понимаешь? Сбирайся живо!
Выдумка Алдохи ничуть даже не тронула Мартьяна Алексеевича, — разве такого начальством испугаешь.
— Вот кончалась… долить бы ее. — посоветовал он самому себе.
Шатаясь, он поднялся и, хватаясь за стену, двинулся к выходу.
