— То-то же что брехня! — с усилием прохрипел Мартьян, и снова буйный хмель отшиб у него память.
Никто вовек не раскроет тайны старой Дементеевой бани. Один тусклый глазок коптилки видал, да он ли поведает миру…
Едва занялось утро, в ворота Мартьянова двора настойчиво забарабанили. Мартьяниха, без кички, простоволосая, выбежала на стук. У двора стояла телега. Капелюха тыкалась мордой в калитку. Позади телеги был привязан Сивка. В телеге, накрытый зипуном, кто-то ворошился и стонал… Дементей Иваныч вышел из подворотной тени, загородил бабе дорогу.
— Вот беда! — торопливо заговорил он. — Вот несчастье! Примай мужика… упал, — голос его срывался, кнут подрагивал в руке. — В самогонный, чан угадал, как есть сварился…
Мартьяниха выскочила на улицу, заголосила, приподняла зипун с Мартьянова лица. Ее обдало винным духом… Мужниных глаз она не смогла разглядеть: их затянуло лиловой опухолью, все лицо, — красное, как недоваренное мясо, страшное, — распухло, вздулось. Мартьян беспомощно поводил руками.
Дементей Иваныч спешно распахнул ворота, въехал во двор и тут же захлопнул их.
— Остался без глазынек! — завыла Мартьяниха. Дементея Иваныча колотило, как в лихоманке:
— Не шуми… не шуми ты!.. Давай потащим в избу… в избу…
Он метался вокруг телеги, словно не знал, с какого боку подойти к Мартьяну. Наконец он торопко ухватил закряхтевшего от боли председателя под мышки и с помощью Мартьянихи внес в избу.
На широкой кровати Мартьян приоткрыл глаза, с трудом выдохнул:
— Горит… шкура горит.
Мартьяниха быстро расстегнула мужу ворот, начала осторожно стягивать мокрую рубаху.
— Что такое подеялось-то? — не переставая работать ловкими пальцами, спросила она.
— Да то и подеялось… Курили вместе, а он и сунься… Запьянел до этого, голова, должно, закружилась, споткнулся — и вниз… Заревет как!.. Я его за шиворот… Водой из ведра окатил… Скорей за конем… Завалил его на телегу, да и сюда… Вот те Христос, я тут ни при чем. Промешкайся я чуть, сварился бы насмерть. Дивья еще, зараз его выдернул… — точно прыгал по кочкам непокладистых слов Дементей Иваныч, и пальцы его дрожали.
Он заспешил, наскоро взмахнул двуперстием, попрощался, Мартьяниха не удерживала его, поглощенная свалившимся на ее голову несчастьем. Она, казалось, не слушала, что говорит Дементей, и не заметила, как выскользнул он за дверь. Она все еще возилась с мокрой рубахой, упрямо прилипающей к обожженному телу.
— Бедынька! — охала она: под рубахой показалась пузырчато-розовая грудь с потрескавшейся местами кожей.
От неосторожного прикосновения к этой воспаленной, будто спадающей коже, Мартьян протяжно мычал, скрипел зубами.
— Ничо, ничо! — успокаивала она его. — Потерпи. Счас к коровам на задний двор сбегаю… Счас легше станет. Потерпи… Сивку-то Дементей Иваныч привел. А куда же дружок твой, Алдоха, делся? Ведь он на Сивке за тобою на Тугнуй бегал, — озадаченно добавила она.
На третий день Мартьяну Алексеевичу стало невмоготу, он дышал часто, прерывисто, с хрипом, — вот-вот отдаст богу душу. Он лежал в кути, за бурой вылинялой занавеской, — чтоб приходящие люди не увидали случайно, рассуждала Мартьяниха. Ему было жарко под тяжелым бараньим тулупом, он то и дело сбрасывал его к ногам. Уже совсем отрезвевший, — только голову ломило нестерпимо, — Мартьян болезненнее прежнего ощущал ожог. Зудящей, неутихающей болью горело лицо, руки, ноги, грудь. Дышать было трудно, будто в избе не хватало воздуха…
— Как бы не помер, — украдкой заглядывая в куть, плакала Мартьяниха: смерть, казалось ей, кружит уже над ее мужиком.
После обеда она сбегала к Алдохе. Старик пришел, молча глянул на мечущегося Мартьяна, покачал головою, велел запрягать Сивку:
— В Хонхолой за фершалом поеду…
К вечеру Алдоха привез фельдшера. Тот самый, что пользовал раненого Федота, сутулый и низкорослый, фельдшер приказал перенести больного из кути на кровать, бережно раздеть.
Вздев на нос очки в белой оправе, лекарь подошел к кровати. Голый Мартьян не шелохнулся. Даже видавший виды фельдшер опешил: на обожженных участках кожи темнела засохшая корка густо намазанного коровьего помета, и человек казался закованным в ржавые листы железа. Их было так много, этих листов, что тело меж ними белело сеткою причудливых полосок.
— Вы что… с ума сошли?! — обернулся фельдшер к Мартьянихе. — Сейчас же горячей воды…
— Баба, она и есть баба, — в оправданье Мартьянихи вставил свое слово Алдоха. — Где ей было уму-разуму набраться… Ты лучше скажи, — снизил он голос, — живой-то останется?
— Ничего нельзя сказать, ничего нельзя сказать, — разводя руками, шепотом ответил фельдшер.
— Больше половины коже обожжено… В этих случаях медицина бессильна. Вся надежда на организм.
Орудуя теплой водой, марлей, какими-то щипцами, распаривая коросты, фельдшер срывал с Мартьяна кусок помета за куском. Потом он смазал опаленные места пахучей мазью, кое-где наложил белые повязки. Мартьян терпеливо покряхтывал.
— Вся надежда на организм, — подымая голову от кровати, повторил фельдшер.
