— Лежи уж, поправляйся, к поправке теперь идет! Лекарства, а пуще того могучее здоровье Мартьяна сделали свое дело. Не напрасно, знать, фельдшер упирал больше всего на крепость натуры.
Вскоре Мартьян мог уже подолгу говорить, поворачивать голову к окошку, через которое вешнее солнце вливало в избу потоки благодатного озаряющего душу света.
— Скоро вёшная… Поди на пашню народ сбирается? — спрашивал жену Мартьян.
— Дак сбирается, — отвечала она.
С ее помощью Мартьян выползал во двор, садился у амбара на толстый обрубок бревна, грелся на солнышке. Мир для него был нов, невиданно сверкающ и прекрасен.
«Вскорости мужики пахать зачнут. А я?» — Мартьян отдавал себе ясный ответ: его хворости хватит до середины вёшной, и темная тень тоски ложилась на его лицо.
— Какой теперь из меня пахарь! — шептал он. Мартьян силился восстановить картину своего несчастья, но ничего не находил в душе, кроме жгучей обиды на предательство Спирьки-партизана. Однажды он так внезапно и с такой яркостью вспомнил о выборном сходе, так живо представил себе Спирьку, сидящего в большом зале учредилки и тянущего вверх руку заодно с Дементеем, с пузатыми, длиннобородыми старцами в добротных поддевках, что у него замутилось в голове и сами собой сжались зубы.
— Ворона… большевик… кому поверил?! — чуть не закричал Мартьян.
Алдоха проведывал больного ежедневно, забегал на минутку, порою даже не присаживался и уж, конечно, ничего не сказывал, что творится в сборне, в волости, в Чите и за Читой, о чем мужики судачат, как Мартьяновы кости моют, — только справится о здоровье, подбодрит и уйдет. Но вот как-то поутру Алдоха снял зипун и уселся в ногах Мартьяна с такой медлительностью, которая разом подсказала председателю, что старый дружок поведет настоящий и важный разговор. Эта медлительность и самый вид Алдохи, деловой и значительный, как бы говорили, что он снимает запрет насчет серьезных речей, что настало наконец время потолковать о делах, чего до сих пор нельзя было слать без ущерба для Мартьянова здоровья.
— Я уж оклемался… все можно обсказывать, — растроганно улыбнулся Мартьян.
Он был рад, что Алдоха на деле признает его выздоровление, что наконец-то он услышит новости, — о них стосковалось сердце, недаром же ежечасно обращался он к жене с одним и тем же вопросом: «Что слыхать на деревне?» Чуткость верного друга тронула Мартьяна, и он повторил:
— Как есть оклемался.
— Вижу… Семейщина, она в огне не горит и в вине не тонет! — светлая улыбка прорезала складчатые щеки Алдохи.
— Не тонет и не горит, — рассмеялся Мартьян. — И скажи, как угораздило!
— Вот я о том и сбираюсь спросить тебя… К Дементею-то ты как попал?
Мартьян задумался, помолчал:
— К Дементею-то?
— Ну да, к Дементею. Ведь он домой тебя опаленного доставил. Знаешь, поди?
— Арина сказывала, знаю. А как угадал к нему? — Мартьян снова задумался, потер лоб. — Со Спирькой он вместе в Читу поехал, ну и, конечно, никто, кроме него, не мог объяснить насчет Спирьки.
— Вишь ведь што в башку зашло!
— Пьяному что не зайдет. Я правду хотел найти…
— Так-то всё ищут. Нашел ее в кадушке с самогоном… У Дементея в старой бане, — не терпелось тебе, што ли, до приезда Спирьки. Нашел у кого правды искать, — укоризненно покачал головою Алдоха. — А помнишь, как меня перехитрил? Вскочил на Сивку — и лови тебя. С больной-то рукой не шибко догонишь… Пришлось тогда в зимовье переночевать.
— Да ну? — расхохотался Мартьян.
— Вот те и ну. И ведь как убег-то — диво, да и только… Пьяный-то пьяный, а хитрость не пропил.
— И пошто я так?
— Душа, вишь, горела, вина просила… Ну, об этом ладно. Припомни, паря, как вы с Дементеем в баню забрались, как это самое дело у вас получилось? Имею я одну думку…
— Хоть убей не вспомню, — развел руками Мартьян.
— А… не столкнул тебя случаем Дементей? Будто невзначай, а?.. В бок локтем или ногу подставил?
— Это ты напрасно. Хоть и не в уме я был, но штоб толкнуть — этого не было. Меня разве столкнешь… я бы драться полез, даром что налакался. Пьяного-то меня не осилишь. — Мартьян наотрез отказался допустить такое.
— А мне сдается: без греха здесь не обошлось. — продолжал гнуть свое Алдоха.
— Будет тебе! — засмеялся Мартьян. — Придет же этакое… не хуже, чем мне во хмелю…
Алдоха круто переменил разговор. В этот раз Мартьян Алексеевич узнал все новости. Алдоха не утаил от него, что вся деревня только и говорит о председателе, и мужики хихикают над ним.
«Стыд-то, стыд! Как на глаза партизанам показаться? А старикам? Зубы скалят! Подумать только: в самогоне искупался!.. Хворость-то хворостью, а ведь и впрямь смешно… Раньше сколько их, курилок этих, побил, разорил, а теперь сам. — Ярость и стыд будто занозами кололи Мартьяново сердце, тучи гнева собирались в серых его глазах — он сердился на самого себя. — На кого же больше пенять? И с чего нализался?! Уронил себя, ниже не знай чего уронил!»
Растравил-распалил Алдоха Мартьяновы думы, видел великую его досаду, но слов утешения не находил. Да разве найдешь их, когда такое дело? Нет, лучше пусть сам перекипит, еще злее, еще крепче будет.
