— Не о том я, — презрительно поморщился Рукомоев. — Можно не бывать в совете… напротив, вашему брату лучше вовсе не показываться туда, и тем не менее… Ну, хорошо! — оборвал он себя. — Об этом мы еще будем беседовать с вами. Я вижу: сейчас вы не расположены к разговору по душам. Скажите-ка, что у вас вышло там с этой… как ее, забыл фамилию… ну, с работницей, с подростком?
Ипат Ипатыч сжался, втянул голову в плечи, глаза у него стали колючие-колючие.
— В богородицы, я слыхал, хотели ее произвести? Что ж вы молчите?.. Ну вот, видите: это произошло уже совсем на днях… могу ли я верить искренности вашего отречения и перерождения?
— Она што ж… жалобу подала? — выдохнул Ипат Ипатыч и не узнал собственного голоса.
— Да, она подала в суд, и вас привлекают, насколько мне известно, за растление малолетней.
Дерзко хохотнув, Ипат Ипатыч глянул в лицо Рукомоева:
— За растление? Ума она рехнулась, не иначе! Мне семьдесят третий год… Пущай ваши доктора пощупают ее хорошенько, да меня испробуют по-ученому… Кажись, годов пятнадцать плоть во мне иссякла…
— Конечно, будет и медицинская экспертиза, исследование, — спокойно и сухо сказал Рукомоев. — Но это дела не меняет: если не удалось физическое растление, — не по вашей, так сказать, вине, — то попытки морального растления налицо. А за него советский закон карает не меньше.
— Господь его ведает… советский закон…
— Не прикидывайтесь! — вскинул брови Рукомоев. — Вы-то понимаете, что большой разницы нет… даже гнуснее еще… Но не одна вам статья, — самая-то важная будет пятьдесят восьмая…
— Что это?
— За контрреволюционные деяния. Как один из руководителей в Забайкалье… Вы отрицаете?
— И это отпадает, как и то, — нагло отмахнулся Ипат.
— Сомневаюсь!.. В Верхнеудинске арестован бывший торговец Потемкин, вожак слагающейся контрреволюционной организации старообрядцев и бывших белых офицеров.
— Арестован? — Ипат вскочил на ноги, длинная его борода зашевелилась точно от ветра, глаза дико блуждали.
— Почему вы так испугались? Кто вам Потемкин? Впрочем, в другой раз. По приказанию из Верхнеудинска я обязан арестовать и вас. Понятно?
Ипат Ипатыч схватился, чтобы не упасть, за спинку стула:
— Счас?
— Да, сейчас… Вы уж больше никуда отсюда не пойдете.
— Дозвольте хуть… — проводя рукою по лбу, прохрипел Ипат, — дозвольте съездить… за сухарями… за харчем…
— Лишнее беспокойство: у нас вы получите необходимую пищу… Ехать домой вам больше не придется…
— Проститься бы… распорядиться по хозяйству… Самоху хуть бы упредить… — простонал Ипат.
— Не просите. Не могу… Это даже лучше, что вы приехали сами. Изъятие вас на селе могло бы вызвать нежелательные затруднения… принимая во внимание ваш авторитет среди темных, отсталых людей… Так что это с вашей стороны не малая услуга нам, вы сами облегчили мою задачу.
Ипат Ипатыч, Никольский пастырь, — точно кто подкосил его ноги, — медленно оседал на широкий диван у стены.
Весною тридцатого года, в голубой апрель, над подернутыми стеклянной коркой снегами, — снег еще лежал в лощинах и распадках, в затенье, — над бурым Тугнуем, над колючими жнивниками гуляли неугомонные ветры, скучно шуршали по жнивьям, в голых ветках придорожных лесков.
Хоть и высоко ходит солнце, но неласковое, невеселое, — холодно и скучно кругом. И на сердце у Никольских крепышей скучно и смутно. Слов нет, пронесло беду, отхлынули, будто ветром их вымело, докучливые уполномоченные: никто уже мужиков в колхоз силком не загоняет. Вот совсем недавно прогремела на всю округу газета, где черным по белому напечатано, что, мол, хочешь — иди в колхоз, а не хочешь — неволить никто не смеет, на то у нас рабоче-крестьянская власть и во всем должна быть полная добровольность. Читали эту газету никольцам на сходе, и старики, испокон веку проницательные старики, понимающе покачивали головой:
— Вот она, Москва-то! Знает, чо к чему. Не чета здешним. Ловко одернула: не трожь, дескать, хрестьянина…
И в других деревнях читали эту газетку, и подневольные артельщики рассыпались по своим дворам, забирали своих коней, семена, плуги, скот, и разваливались в момент вчерашние колхозы — и все было по-прежнему, по-старому. Выходит, зря бунтовали чикойцы, — разве можно против своей власти бунтовать, разве может выйти из этого что, кроме худого? Выходит, зря столько скота погубили, порезали, — когда теперь снова нарастишь его?.. Окрест распадались скороспелые колхозы, и никольцы не без гордости посмеивались:
— Значит, правильно, что мы до конца вытерпели, не поддались.
