Терпеливо и безмолвно выслушав батьку до конца и наевшись, Изотка уходил в читальню. Там было шумно, весело, — пищала детвора, толкались и пересмеивались девки и парни, и заезжий механик часто показывал живые картины на полотне. Изотке очень нравилось кино, он не пропускал ни одного сеанса. Через эти картины родная деревня стала казаться ему тесной и тусклой, и он ощущал в груди неясную тоску, желание вырваться в какой-то красочный, неведомый и широкий мир.
Избач частенько беседовал с новоявленными комсомольцами о коллективизации, доказывал преимущество ее перед единоличным хозяйством, приводил примеры, называл цифры, и случалось, кто-нибудь из ребят многозначительно произносил:
— Вот похороним стариков, тогда живо коммуну устроим. Изотка ничего не имел против колхоза, но это и не увлекало его, — это было ведь все то же изведанное им с детства копанье в еде, а ему хотелось чего-то большего. И это большее не заставило себя долго ждать. Однажды в Никольское приехал вербовщик, он набирал рабочих в город на стройку стеклолита — завода механизированного стекольного литья. Вербовщик объявил, что такого завода не бывало еще в стране, да и во всем мире их не так уж много, что работа будет интересная и заработки немалые. Изотка попросил внести его в список. Никого из окружающих это не удивило. Этой весною из Хонхолоя, из Загана и прочих семейских деревень густо шел народ на заработки. Пятилетка неслыханно широко раскидала свои крылья: на заводы, на шахты, на прииски — всюду нужны были люди. Никольцы уезжали на Бодайбо, на Олекму, это исконное место семейского отходничества, на Амур, на Петровский металлургический новый завод — далеко и поблизости, на все новые стройки края.
Изотка объявил матери, что записался у вербовщика и собирается идти на заработки. Ахимья Ивановна не стала перечить: пусть идет, может, хорошо заработает, что-нибудь домой принесет, денег, лопатины какой. Зато Аноха Кондратьич принялся кричать насчет близкой вёшной, и Ахимье Ивановне стоило-таки труда уломать старика… Как обычно, пошумев, Аноха Кондратьич отступился, и завербованный Изотка живо собрался и уехал.
Ахимья Ивановна не побоялась отпустить парня в город. Пусть сама никогда не бывала там, — ей ведомо, что творится на белом свете. «Шибко я теперь грамотная стала», — посмеивалась она над собой. Все эти годы она не переставала ходить на женские собрания — и в совет, и у себя в десятке. В последний раз ее даже кооперативным уполномоченным выбрали бабы — паевые собирать да Василию Домничу относить.
— Ахтивистка! — подтрунивал над нею Аноха Кондратьич. — Скоро поди кичку бросишь?
— Ну уж, ты скажешь…
— А што говорят-то на ваших собраниях? — спросил однажды Аноха Кондратьич.
— Да то же, что и везде… насчет колхозу обхаживают баб, — ответила она и, помолчав, задумчиво добавила: — Который месяц одно и то же постановление всем читают. Не может быть, чтоб так это нам сошло… уж и не знай, что и придумать, батька.
— Да ты, никак, в колхоз клонишься? — вскипел Аноха Кондратьич.
О колхозе он не хотел и слышать…
За последний год, не считая ушедшего на заработки Изота семейство Ахимьи Ивановны уменьшилось еще на одного человека: после Лампеи замуж вышла Фрося, и остались в избе Никишка да три дочки: младшие Катька с Грипкой да старшая Фиска.
Фиска годом постарше Лампеи, а вот, поди ж ты, засиделась. Непонятные вещи творились с нею: после Ламиеиной свадьбы бросила она на гулянки бегать, жениха искать, исхудала, в зеленоватых глазах появилась грусть… Ахимья Ивановна не могда не заметить этого, — что с девкой?
— Ты что сидишь-то, чего дожидаешься? — пыталась она иногда расшевелить Фиску. — Думаешь, женихи-то сами к тебе в избу побегут? Дожидайся, как раз!.. Прождешь так-то, засидишься в девках.
Фиска отмалчивалась, но однажды вспыхнула до корня волос:
— Ну и засижусь, какая беда! Ни за кого я не пойду… так и знай! Перебила у меня Лампея моего жениха…
Она грохнулась на лавку и заревела.
— Это ль не бедынька! — всплеснула руками Ахимья Ивановна. — Да ты сдурела? Эка, хватилась! Да у них уж двое растут, скоро третий будет.
— Все равно… — вздрагивала плечами Фиска. — Не пойду за другого.
— Да чем он тебя приворожил? Вот ведь… а мне-то, дуре, невдомек.
Только теперь поняла Ахимья Ивановна, почему так часто наведывается Фиска нянчиться с Епишкиными ребятами, отчего, стала бегать она в сельсовет на разные собрания, — ей бы только с Епихи глаз не спускать.
Проплакавшись, Фиска подняла красное, смущенное лицо:
— Я не хотела сказывать… никому не хотела, да вот вырвалось… Ты уж молчи, мамка, пуще всего Лампее не говори.
— Ладно уж.
Ахимья Ивановна не знала, какими словами утешать ей старшую дочь, — не было таких слов, впервой в жизни встречался подобный и, казалось, невозможный случай. Она только тоскливо поглядела на Фиску и вздохнула.
