И вот они — лобастый, с глазами навыкате Василий и чубатый красавец Федот — поклали в телегу мешки с домашней всячиной, уселись, выехали в распахнутые ворота, ободряюще замахали руками матери, бьющейся в руках батьки и Дарухи… Прощай, родная изба!..
Будто начисто опустел двор Дементеев с отъездом сыновей. Мужики страдовать начинают, а ему не с кем на страду выехать, хотя в полях хлеба уже под самую бороду подпирают. С кем жать, вязать, возить снопы? К Секлетинье хворь какая-то пристала, внучата малы… одна Дарушка.
Дементей Иваныч нанял Немуху, девок у сестры Ахимьи в подмогу выпросил, да двух приблудных бродяг приютил за харч на страдное время, — всё ж подешевле, — да еще испольщики, вдовы солдатские ему пособляли… И не отстал он от других мужиков: и свой хлеб снял, и арендованный. И как всегда, в зиму вступил с переполненными закромами. Но что будет, если сыны не придут и год и два?
Эта мысль угнетала Дементея Иваныча: пуще всех бед боялся он разора…
Незадолго до покрова умерла Секлетинья — тихо, как тихо и жила. Съела ее тоска по убитому мужу.
Смерть снохи задала Дементею Иванычу еще одну задачу: кто станет теперь ходить за скотом на тугнуйской заимке, перепускать на сепараторе молоко? Дарью к этому делу не пристегнешь, — отбойная девка… Золотые были у бабы руки, худым словом не вспомянешь! Золотые руки, к тому же сирот оставила.
Печалился Дементей Иваныч, вольготное житье при сынах вспоминаючи. И все настойчивее, навязчивей становилась дума: «За грех тот господь меня карает… не иначе. Вот пойду к Ипату — обскажу». И все не шел — откладывал. Подступит к сердцу тоска кромешная, засвербит дума о старости, о разоре неминучем, — так бы и кинулся к уставщику с покаянным воплем. Но отхлынет тоска, — жаль ему губить себя, — Ипат ли не выдаст? А ежели не выдаст, так оберет как липку! — жаль добротного своего хозяйства, нажитого за долгие годы.
— Нет, повременю еще! — шептал он…
Устинья Семеновна неслышно бродит по избе, внучата на улице в клюшки играют, Дарью где-то нелегкая носит, — как пусто, как тихо в избе. Тараканы на печке возятся — и то слыхать. В опустелых глазах старухи бьется напряженный безумный огонек.
«За мой грех вместе со мною расплачивается, — наблюдая за медлительными движениями жены, думает Дементей Иваныч; он зло вспоминает Елизара и Астахина братана Федьшу: — Ему можно, а мне нельзя… оказия!»
Колкой занозой заползает в сердце зависть к сестре Ахимье, — ни одного парня! Приходит в память брат Андрей, — тому тоже некого посылать в окопы: Андрюхин большак хоть и ровесник Федоту, да у него метрики прописаны — годами не вышел.
«Эх, если б Федотке метрики — остался б!.. — тоскует Дементей Иваныч. — Давненько не отписывал Андрей… Что с ним?.. Присоветовал бы, можа, что ни на есть…»
В кудлатой, склоненной над столом, голове его свинцевеют беспорядочные прядки седины.
С трудом проползла маетная зима. Подсыхали уже занавоженные деревенские улицы, гомонили во дворах босоногие ребятишки, ручьи на гумнах стремительно бежали в желтую речку и подсиненный шатер неба высоко запрокинулся над дымящейся степью… Незадолго до благовещенья пришла необычайная новость:
— Революция! Солдаты царя стряхнули… без царя живем! Привез ее из города новый начальник — учитель гимназии. Десятники кинулись собирать народ.
Никогда столь многолюдного схода не видывало Никольское, даже бабы и те притащились. Пока на шатком, с навесом, высоком крыльце никого еще, кроме писаря, не было, в подпирающей сборню толпе словно бы струился колеблемый вешним шаловливым ветром осторожный говорок.
— Лучше ли будет… хуже ли? — раздумчиво обратился к Дементею Иванычу старик Анисим.
— Кто знает… послухаем…
Порыв ветра отогнул серебряную бороду Анисима к плечу, он сощурился на солнце и согласно закивал головою:
— Кто знает.
Тут к Дементею Иванычу подошел старинный его сват Терёха, у которого царь угнал в окопы трех сыновей. В его карих удрученных глазах светится надежда:
— Царя сбросили… поди и войне конец?
— Добро бы, сват! — встрепенулся Дементей Иваныч: он как раз думал о том же.
— Чо ж не добро! — подхватил вездесущий вьюн Зуда.
Но вот говор в толпе враз оборвался, и все взоры устремились к вышедшему на крыльцо городскому… Возбужденный, стрекочущий, размахивая фуражкой, он закричал:
— Царской власти больше не существует!.. Мы все теперь свободные граждане… Рабочий в городе, крестьянин в деревне вздохнут полной грудью… восьмичасовой рабочий день в городах, помещичьи и церковные земли — трудовому крестьянству… Кончился вековой гнет… Нам осталось лишь добить общего врага мира и революции — Германию. Во имя свободы — война до полной победы! Не дадим немцам задушить эту свободу, вернуть кровавую монархию. Да здравствует свобода! Наша победа не за горами, — еще одно напряжение, граждане… Да здравствует свобода слова, собраний, веры, полная свобода для всех!
На крыльце замахали шапками. Несмело вскинулись шапки и внизу. Вспугнутая стая голубей шумно взмыла с занавоженной улицы под крышу. По толпе прокатился гул…
